ЛЮБЛЮ

Канаду уехала. Нина ей, оказывается, уже тогда по-женски проболта-

лась, что у неё ребёнок будет от меня, что скоро поженимся. Вот Лиза

и отдала себя канадцу, который, как потом выяснилось, давно к ней

клинья подбивал и с ним – туда. А ведь любила меня, и я любил, да и

теперь люблю. А Нина, – она мне прежде дочку родила, а уж затем мы

с ней записались. Пожалел я её, не надо было жениться. В этих делах

жалость только во вред. Жену я не любил, любил дочку, дочка смеш-

ная росла. Прибежит ко мне, плачет: «папа, мне больно, чайник меня

укусил». Слышите? Чайник её укусил. Мне и жалко её и смеха сдер-

жать не могу, а она мне: «плохой, папа плохой!». Да, воистину, – ус-

тами младенцев глаголет истина. Говорила – «папа плохой», и не по-

дозревала, что говорит правду. Вот я только что сказал, что жену не

любил, любил дочь. Солгал. Дочь я тоже не любил. Ни жену, ни дочь

– 402 –

не любил, и любить не мог. Мне завидовали, говорили «счастлив-

чик» – а я не любил. Говорили: «Какая жена, какая дочка!». А я не

любил. У Нины и у Ядвиги ангельские лица, не лица, а лики, с них

иконы писать, да молиться на них, а я ненавидел. И теперь ненавижу.

И Нину, покойницу, ненавижу, и Ядвигу, дочь, ненавижу. Честное

слово, умерла бы, только бы сплюнул. Клянусь, не вздохнул бы и сле-

зинки б не пролил. Может, всё это сам себе напридумал, и есть другие

причины, но уверил я себя, что ненавижу их за счастье своё несбыв-

шееся, возможное, но так и не состоявшееся и на этом, как вы говори-

те, стоял, стою и буду стоять. Я понимаю, что девяносто девять про-

центов здесь самообмана, нет у меня иллюзий и на тот счёт, что с Ли-

зой было б всё гладко, всё хорошо. Наверно, не гладко бы было, даже

точно всё плохо, дело в другом. Украли, отняли возможность, вот что.

Так бы некого было винить, сам бы был во всём виноват, а теперь

есть, кого винить, теперь есть. Жена моя, если не знаете, актрисой бы-

ла, на театре юродствовала. Как-то раз пришёл к ней, а она сцену ре-

петирует из «Кремлёвских курантов», где рабочий в кабинете её запи-

рает и в любви объясняется, а ему, попутно, ещё и Ленин туда звонит.

Видите, сколько лет прошло, а всё помню. Напарник её, партнёр по

сцене, тот, что рабочего играл... Хе-хе, партнёрами называются... Тот

актёр, что рабочего играл, рожа была у него вся в оспе, рябой был...

Эдак, знаете, самодовольно, с насмешкой, с чувством превосходства

на меня смотрел. Как бы спрашивал – что, муженёк, ревнуешь? При-

шёл, жену контролировать? Боишься, что со мной пойдёт, а мы тебя

всё одно, проведём. Вот что я прочитал в его взгляде. Да ещё и жена,

что-то слишком весёлая в тот вечер была. Ну, думаю, так и есть, сме-

ются надо мной. В тот же вечер, дома, я не выдержал и всё высказал

ей. Что я её ненавижу, и ненавижу дочь нашу, что они проклятье моё,

моя кара. Сказал, что любил и люблю Лизавету, что она, Нина, причи-

на нашей разлуки, что если бы не её длинный язык, то жил бы с Ли-

зой, которая тоже любит меня, и был бы счастлив. Ну, и многого ещё

чего наговорил. В числе прочего сказал, что ей не верю, знаю, что об-

манывала и обманывает, сказал, что и сам теперь в верности ей ру-

чаться не могу и не исключено, что стану приводить прямо на дом.

Сказал это всё и на дачу, в черный, бревенчатый, пить до бесчувствия.

Я тогда частенько пивал-с. А следующим днем прикатила Лукерья,

– 403 –

она тогда уже у нас жила и сообщила, что Нина Александровна «вы-

кинулась» из окна. Вот так я и сделался вдруг холостым. Возьмите,

Федор Алексеич, у меня деньги. Возьмите, спасите меня, а вам с день-

гами будет легче не сделать тех ошибок, что сделал я. Вы не возьмё-

те? Нет? А жаль. Себя жаль и вас жаль, пожалеете, может, уже завтра

же об этом пожалеете. Да, я прекрасно знал, что вы спасать меня не

станете, в пекло за мной не полезете, денег моих не возьмёте и оши-

бок моих не сделаете. Всё моё останется со мной, а всё ваше с вами, и

никогда-то нам не слиться душами, не понять, не полюбить друг дру-

га. Вы, вот, смотрите на меня своими чистыми глазами, слушаете, а

про себя, должно быть, смеётесь или жалеете меня, а того и не знаете,

что за это я вас ненавижу сильнее, чем дочь свою, ныне здравствую-

щую и жену, в бозе почившую. Ненавижу из-за того, что имею по-

требность вам исповедоваться в грехах своих, рассказывать то, что и

себе рассказывать не смел, сознаваться в том, в чём и пред Богом хо-

тел таиться, хотя всех он нас видит, всех он нас знает и рано или

поздно, на чистую воду выведет. Так ненавижу, что имею желание

убить вас, зарезать вот этим вот ножичком, - (Ватракшин потряс в

воздухе маленьким перочинным ножом, который в процессе исповеди

достал из кармана халата и коим, нервничая, вычищал грязь из-под

ногтей), - ткнуть вам в глаз, или в висок и посмотреть, как вы подох-

нете. Но не бойтесь, не зарежу, – поспешил сказать он, хотя Фёдор во-

все и не испугался, – потому, что свои деньги и свои ошибки, – пояс-

нил Илья Сельверстович, – я люблю больше, чем вас ненавижу. Идите

спать. Постойте. Я по глазам вашим заметил… Вы сейчас подумали:

«Как бы старый осёл, после всего, что наговорил, не раскаялся и себя

бы не пырнул?». Угадал? Так ведь подумали? Не бойтесь, не пырну.

Старый осёл не только деньги с ошибками, он и себя ещё очень лю-