ЛЮБЛЮ

называют дурачками. Этот блаженный беспрерывно вскакивал и

смотрел назад, куда-то вдаль, как это делают в кинотеатрах, беспоко-

ясь, отчего вовремя не начинается фильм, а заодно своим вставанием,

как бы сигнализируя киномеханику, что время вышло и пора начи-

нать. Он думал, что будут показывать кино. Поведение его, по край-

ней мере, выдавало в нем это настроение. Был он неплохо одет, но

скверно подстрижен. Казалось, хулиганы, над ним посмеялись, выхва-

тив ножницами из шевелюры целые клоки волос. К своему счастью,

он мало замечал беспорядок, царивший на его голове, а так же чужие

насмешки.

Присоединившись к зрителям, Федор стал дожидаться начала

действа.

Свет в зале внезапно погас и в кромешной темноте, громко за-

звучала музыка. Это был гимн Советского Союза. Медленно, дав зри-

телю вдоволь посидеть в темноте, лопнув, стал расползаться занавес.

И тут же, нарушая, а временами полностью заглушая для Федора

стройную мелодию гимна, из зала стал разноситься гомерический хо-

хот. Смеялся один из кавалеров, пришедший целоваться в темноте,

сидевший через ряд прямо за Федором. Смеялся он над дедом, тем,

что грыз семечки, который был уже без шляпы и не сидел, а стоял по

стойке смирно, смеялся над блаженным, который глядя на деда, тоже

встал по стойке смирно и приложил к выстриженной клоками голове

руку так, как это делают военные, отдавая честь, при наличии голов-

ного убора на голове. Смех продолжался недолго, в конце концов,

утих, а стоявшие по стойке смирно стояли до тех пор, пока звуки гим-

на не прервались. Как только услышали тишину, сначала дед, а на не-

го глядя, и блаженный, сели и стали смотреть на сцену.

На сцене, после того как занавес открылся, зритель увидел две

стены облицованные кафелем, отделённые большим пространством

– 143 –

по центру, двух женщин в лохмотья, сидящих под ними, и большой

постамент, в форме сельского сортира с окошком в форме сердца, на

котором стоял гипсовый Ленин. Постамент был в глубине сцены,

практически сразу за ним шёл багровый задник, на котором красова-

лись в профиль Маркс, Энгельс и Ленин.

Заиграл торжественный марш. Из постамента через дверцу с

вырезанным сердцем вышли один за другим четверо, причем у двух

первых, одетых в одинаковые костюмы были таблички на шее. Сле-

дом шёл пионер, наряженный в пилотку, рубашку, галстук и шорты, а

замыкал колону актер в форме милиционера. Все они, шагая колонной

и в ногу, прошлись по сцене и, остановившись на её краю, не повора-

чиваясь, продолжали маршировать на месте.

– Стой, ать-два! – Скомандовал первый. – На пра - во!

Четвёрка повернулась лицом к залу, и марш оборвался и исчез

так же внезапно, как гимн. Теперь, когда актёры стояли лицом к залу,

зритель мог прочесть, что было на табличках. У первого было написа-

но «КПСС», у второго «ВЛКСМ».

– Что такие хмурые? – Спросил актер с табличкой, на которой

было написано «КПСС» у зрителей, но как бы у нищенок, присутст-

вовавших на сцене.
– Молчите? Это хорошо. Мы любим молчаливых!

Достав из кармана конституцию, он стал делать вид, что читает

её и, передав конституцию актеру, у которого на табличке было напи-

сано «ВЛКСМ», огласил то, что якобы вычитал:

– Народ и партия едины, народ для партии – скотина!

Комсомолец, не удосужившись даже заглянуть в конституцию,

передав её пионеру, сказал следующее:

– Комсомол – любимое детище партии!
– И приставив руку к

губам, как бы говоря по секрету, так же громко добавил, – ласковое

дитя двух маток сосет.

Пионер, которого на сцене играла мясистая женщина с тол-

стыми ляжками, не читая, передав конституцию милиционеру, про-

кричала в зал:

– Если комсомол любимое детище, то пионерия, надо вам знать,

излюбленная игрушка партии.

Актер, игравший милиционера, покрутив конституцию в руках и

показав пожатием плеч, что не умеет читать, порвав её и бросив на

– 144 –

сцену, вынул из-за пазухи резиновую дубинку, помахал ей в воздухе и

сказал свое слово:

– Демократия, вашу мать, это вам не дозволенность!

Словам милиционера, коммунист, комсомолец и пионер заап-

лодировали.

Зааплодировал и дед, сидевший на первом ряду, а вслед за ним и

блаженный. Подняв руку вверх, как бы прося аплодисменты прекра-

тить, коснувшись указательным пальцем головы, актер, игравший

коммуниста, показал, что думает, как после слов милиционера посту-

пить, и, придумав решение, опустив руку, скомандовал:

– На пра - во!

Четверка повернулась направо, и милиционер оказался в начале

колоны. Все остальные, как бы добровольно отдавали ему свое пер-

венство. Коммунист, замыкавший теперь колонну, все одно продол-

жал командовать:

– Шагом марш!

Все зашагали за милиционером, который подойдя сначала к

одной нищенке, а затем к другой, бил их дубинкой по голове и при-

говаривал:

– Недозволенность, вашу мать. Недозволенность.

После чего вся колонна скрылась в постаменте, закрыв за собой

дверь, а к оставшимся на сцене нищенкам из-за кулис вышел парень с

бутылкой.

На этом месте, театрального действа, клевавший носом Фёдор

погрузился в сон. Проснулся от громкого марша, под который на сце-

ну, один за другим, выходила уже знакомая ему четверка, окружавшая