Марионетки
Шрифт:
Наверное, можно было обсудить это с Вероникой. Пожалуй, только Вероника и поняла бы Стешины страхи. Вероника называла это периодом становления. Так уж вышло, что периодов становления у Стеши было сразу два. Первый касался интеграции в современную жизнь, и тут она более или менее справлялась. А второй касался чего-то куда более глубинного и странного. В Стеше просыпался тот самый болотный ген, проявления которого иногда её безмерно удивляли, а иногда пугали до чертиков. Вероника деликатно называла это экстрасенсорикой, но обе они прекрасно понимали, что все новомодные термины от лукавого. Она самая обыкновенная ведьма, и с этим нужно как-то уживаться. Уживаться проще всего было здесь, на берегу озера
Вероника называла это становление курсом молодого бойца и обещала, что облегчение и принятие себя обязательно наступит. Она не говорила лишь самого главного, когда именно оно наступит. Нельзя было её в этом винить. Стеша и сама уже прекрасно понимала, что у каждого свой путь, что отмотать назад и отказаться не получится. Придется проходить курс молодого бойца по ускоренной программе, потому что она и без того уже потеряла почти сто лет.
Озарения накатывали на Стешу волнами. И предвидеть очередной такой прилив она пока никак не могла. Большей частью эти озарения касались прошлого и не имели никакого практического значения. Пусть бы так и оставалось! Мало радости в том, чтобы видеть то, что ты не в силах изменить. Или все-таки в силах? Проверять Стеше не хотелось.
Чуть лучше дело обстояло со всякого рода мелочью, которую Вероника называла бытовой магией. У Стеши прекрасным образом получалось отгонять комаров и прочую летучую нечисть. Сначала радиус действия её магии ограничивался ближайшим от неё расстоянием, но очень скоро Стеша научилась накрывать невидимым, но непроницаемым для комаров куполом весь свой дом. Наверное, смогла бы покрыть и все озеро, если бы захотела.
Однажды она зазевалась и не углядела за кофе, спохватилась в самый последний момент, когда рыжая пена уже почти выплеснулась из турки на плиту. Спохватилась и заморозила кофе прямо на лету. Как-то само собой получилось. Это была неконтролируемая мелочь, но мелочь, спасшая её от мытья плиты.
Ее почти фотографическая память, наверное, тоже была частью того, что Вероника называла даром, а Аграфена скиллом. Раньше, до войны, Стеша не припоминала за собой таких способностей. Ее до сих пор пугало это деление собственной жизни на «до войны» и «после», но поделать с собой Стеша пока ничего не могла. Даже в разговоре с друзьями ей иногда хотелось сказать «А вот до войны…» Она прикусывала язык, сжимала кулаки с такой силой, что ногти впивались в кожу, чтобы не выпустить наружу ту боль и тьму, которая все ещё в ней жила. Которая, наверное, останется с ней до конца её дней.
Но это были привычные и понятные страхи, совсем не такие, которые накрывали Стешу в последнее время. И объяснить Веронике их природу у неё вряд ли бы получилось. А если не поймет Вероника, то не поймет и никто другой. Не почувствует…
Стеша ошиблась. Нашелся один человек, который почувствовал. Человек, который сначала внезапно ушел из её жизни, а потом так же внезапно появился на пороге «Тоски».
Пожалуй, именно в тот вечер Стешу накрыло самое первое её предчувствие. Предчувствие чего-то неожиданного, вроде снега посреди жаркого лета.
Она пела на сцене. Пела, не заботясь о том, что подумают о ней все эти чужие люди, наслаждаясь музыкой и тем чудом, которым научилась управлять за неполный год – собственным голосом. Ей подпевал Зверёныш. У него хорошо получалось, потому что они репетировали почти каждый вечер! Им было хорошо! И предчувствие у Стеши было хорошее!
Наверное, именно поэтому она не удивилась, когда увидела Стэфа. Не удивилась, не смутилась, а обрадовалась! Она ему даже улыбнулась и он, кажется, улыбнулся ей в ответ! В этот хрупкий миг почти счастья, Стеша
почти поверила, что у неё получится пройти курс молодого бойца до самого конца.А потом открылась дверь… И в зал, погруженный во тьму прирученную, по-домашнему уютную прокралась тьма дикая и первозданная. До сцены докатился смрадный дух гниющего болота, но его никто не почувствовал. Почти никто. Зверёныш навострил уши и завыл жутко, как по покойнику. Вероника отложила телефон, на который снимала выступление. Стэф сунул свой телефон в карман и обернулся. Разбившаяся на соседнем столике бутылка едва не испортила его белоснежную рубашку, Стеша заморозила вино в самый последний момент. Маленькая бытовая магия…
А тот, кто привел за собой тьму, уже уходил, растворялся в ночи, оставляя после себя лужицу болотной воды. Словно чёрную метку. Стеша едва успела ухватить Зверёныша за шею до того, как он вступил в эту лужицу. Превращение обычного пса в желтоглазое чудовище – вот это был бы перформанс!
Снаружи все ещё пахло болотом, и тьма все ещё клубилась в дальних закоулках, но тот, кто оставил Стеше чёрную метку, уже ушел.
Снаружи были Стэф и Вероника. Вероника взволнованная, а Стэф… злой. На что он злился? Из-за чего? Стеша не понимала. Она растерялась от того, как быстро сменилась картинка в калейдоскопе её мира. Сначала приветственная улыбка старого друга, теперь вот эта… злость. Наверное, она могла бы рассказать ему правду. Ту правду, которую смог бы понять и принять обычный человек, но она не стала. Она тоже разозлилась. Впервые за время «после войны» она не грустила и не паниковала, а злилась. Злость неожиданно стала её лекарством, волшебной пилюлей от всего. И она ничего не сказала этому мужчине, который был так чертовски похож и так радикально отличался от её Стёпы. Не сказала, не объяснила, не попросила помощи. Ничего, она как-нибудь справится сама! Справлялась «до войны» справится и «после».
А он взял и явился на её территорию! И предлог придумал какой-то по-детски глупый! Мимо гулял… Кота нашёл…
Если бы не кот, у них бы, наверное, ничего не получилось. В смысле, нормального человеческого общения не получилось бы. Когда два человека злятся, мосты не строятся, а горят. Но кот все исправил!
Это был какой-то удивительный кот! Страшный, изможденный, израненный, но при этом наглый и боевой. От кота к Стэфу тянулась едва различимая, тонкая, как паутинка, серебряная нить. Эта нить вибрировала и вспыхивала. И о многом говорила.
Стеша уже видела похожее. Между Вероникой и её совой. Между собой и Зверёнышем. Незримая для других, но осязаемая для них самих связь. Ведьмы и их фамильяры. У кого-то полярная сова, у кого-то болотный пёс. Но это у них! Они ведьмы! А откуда такая связь у Стэфа и кота?!
Стэф был обычный! Ну, почти обычный. Нельзя называть обычным человека, который сумел вытащить её из безвременья. Даже на общебытовом уровне нельзя назвать Степана Тучникова – этого Степана Тучникова! – обычным мужчиной. Но силы, упертости и харизмы мало для того, чтобы судьба выдала тебе фамильяра. И за деньги не купишь ту преданность, которую демонстрировал кот с дурацкой кличкой Братан.
И нельзя сбрасывать со счетов странную реакцию Зверёныша на кота! И в мире Мари, и в мире людей Зверёныш считал себя вершиной эволюции и пищевой цепи. А кот посмел на него напасть. Невиданная дерзость!
Конечно, Стеша могла попытаться объяснить внезапный гуманизм Зверёныша собственным благотворным влиянием. Но Зверёныш никогда не переставал быть зверем, смертельно опасным и непредсказуемым для врагов. Но нарушившего все мыслимые границы кота он врагом не считал. Более того, присмотревшись, Стеша увидела нить, объединяющую этих двоих. Красота и милота! А ещё гарантия, что никто никого не убьет и не съест!