Мученик

– Доэнлишь оставила на тебе свою метку, – сказала она, – а я – всего лишь мешок старых усталых костей, и её игры мало меня заботят. Но всё же, её метку нельзя воспринимать не всерьёз. Тебя накормят, а твои раны обработают. Со временем придёт Эйтлишь, и тогда мы будем знать, что с тобой делать.

– Эйтлишь? – спросил я, но моему следователю, видимо, надоел этот разговор. – Что это значит? – крикнул я ей вслед, когда она со стуком побрела к двери.

– Это значит, что моему внуку может и не придётся пачкать свой топор, – сказала она. Её последние слова прозвучали тихо, поскольку она уже вышла из сарая, но я всё равно их расслышал: – Или можешь просто свалить и сдохнуть в снегу, избавив нас от этих проблем.

Как и сказала старуха, еду мне сразу же принесли вместе с вонючим, но эффективным снадобьем для различных ран. А ещё дали какой-то горький напиток, который неплохо облегчал боль. Примерно день спустя хлеб насущный и лечение принесли мне возможность вставать, хоть и с большим напряжением и множеством стонов. По прошествии ещё пары дней я умудрился доковылять до двери своей неохраняемой тюрьмы. Распахнув дверь, я увидел в дюжине шагов покрытый инеем лес, но, глянув осторожно по сторонам, заметил очертания зданий. Из-за снега их сложно было различить, но у меня сложилось впечатление незнакомой архитектуры из-за широких скошенных крыш и низких стен. Среди зданий ходило несколько человек, которые по большей части лишь бросали на меня краткие пытливые взгляды. Отсутствие охраны у двери сарая говорило о том, что старуха своё желание, чтобы я просто ушёл, выражала совершенно искренне.

Дни шли за днями, нарастала скука, а мои хозяева относились ко мне всё более равнодушно. Регулярно я встречался только с одним каэритом – с хорошо сложенным парнем, который меня спас. Видимо, его роль спасителя так же означала, что ему ещё выпадала сомнительная честь кормить меня, и эту задачу он выполнял каждые три дня, ограничиваясь парой слов, несмотря на все мои попытки завязать беседу.

– Она ведь твоя бабушка? – спросил я однажды, когда он появился в дверях с мешком лука и хлеба. – Старая женщина с палкой, – добавил я, когда он в ответ лишь подозрительно нахмурился. – Вижу по твоему лицу. Тот же нос, тот же подбородок. Наверное, у неё есть имя? Как и у тебя, если уж на то пошло. Меня, кстати, зовут Элвин.

– Ешь, – приказал мой посетитель, бросая мешок мне под ноги. – И сри… – он запнулся, подыскивая верное слово, махая рукой в сторону леса, – … подальше отсюда. Ты воняешь хуже коров.

– Сэр, это невозможно. – Я улыбнулся. Он не ответил на улыбку, лишь развернулся и утопал прочь, не соизволив произнести больше ни слова.

Как часто бывает, когда тело выздоравливает, на следующий день моё состояние резко улучшилось. Дыхание перестало быть затруднённым, а разнообразные болячки утихли или даже исчезли. Улучшившееся настроение несколько омрачило осознание, что пульсирующая боль в голове вернулась, или я стал больше её замечать в отсутствие соперничавших с ней отвлекающих факторов. Дополнительно тревожило то, что у меня больше не было эликсира, способного избавить от пульсации, которая, как я знал, скоро станет гораздо сильнее, чем просто раздражающей.

Но всё же, мне нужно было отвлечься, и, отбросив страхи, я отправился в первую вылазку за пределы сарая. Похоже, каэриты не чувствовали нужды расчищать лес под свои жилища. Все эти одноэтажные дома под широкими крышами с небольшим уклоном были построены среди деревьев или в некоторых случаях вокруг них. Самые большие ставили в форме круглых зданий вокруг толстых стволов древних дубов или тисов. Я насчитал три десятка отдельных домов, прежде чем новый приступ пульсации не принудил меня уменьшить сложность задач. Боль была такой сильной, что мне пришлось остановиться, зрение затуманилось и сердце колотилось, пока я отдыхал, прислонившись к сосне на краю леса.

Когда пульсация наконец стихла – после глубоких вдохов и мучительных стонов, – моё зрение прояснилось, и я смог рассмотреть то, что было за западным краем деревни. Из широкой полосы изломанной, усеянной валунами земли, поднимался почти вертикальный утёс, образовывавший сторону пика, который мог бы посоперничать высотой с Сермонтом. Скользя взглядом по укрытым снегом валунам, я различил в их расположении определённую регулярность, казавшуюся слишком аккуратной для работы природы. Я вышел из леса, чтобы подобраться ближе, и разглядел прямые края и острые углы на упавшем камне, что могло быть только делом рук человека. Передо мной были руины, а не валуны.

Дальнейшее исследование выявило дорожки между плотными кучами обломков. Я понял, что когда-то это был городок, может даже крупный город, судя по тому, как лежал снег вокруг подножия горы. А ещё, пройдя по одной дорожке, я узнал, что она соединяется с несколькими другими в месте, из которого в сторону горы идёт уже более широкий путь. Когда я пошёл по этой дороге, мои новообретённые силы начали иссякать, и мне пришлось несколько раз останавливаться, когда ноги слабели, а боль в голове опять принималась раздражающе пульсировать. Не желая сдаваться перед недугами, я двинулся вперёд, чтобы узнать, куда ведёт эта артерия, поскольку удивительно, когда дорога проложена к отвесному утёсу.

Довольно скоро мои усилия были вознаграждены видом входа в подножии утёса. С расстояния в несколько сотен шагов он выглядел просто узким входом в пещеру с неровными краями, но, конечно, становился всё больше, когда я подошёл ближе. Ещё более интригующим оказался тот факт, что дорога, по которой я шёл, не заканчивалась перед пещерой, а направлялась прямо в тёмные пределы самой горы.

Мои полученные в битвах инстинкты за последнее время притупились, но не настолько, чтобы пропустить треск натянутого лука за миг до выстрела. Дёрнувшись в сторону, я почувствовал движение воздуха и услышал свист пролетевшей в футе от головы стрелы. Она с пронзительным звоном стали по камню отскочила от куска каменной кладки, лежавшего неподалёку, а я попытался укрыться за самым большим валуном из всех, какие только смог отыскать. Впрочем, к этому времени мои силы почти иссякли, и я смог только доковылять до постамента и уползти за него со вздохом облегчения.

– Кулир зейтен оэтир огаэль!

Голос звучал резко и властно, а слова были, как обычно, незнакомыми, хотя их значение угадывалось ясно. Быстро проморгавшись, чтобы в затуманенных усталостью глазах прояснилось, я увидел юную женщину, направлявшуюся ко мне от руин на другой стороне главной дороги. Она носила штаны из оленьей кожи и куртку, а её плечи укрывала короткая накидка из бобровой шкуры. В руках она сжимала наполовину натянутый лук. На поясе у неё висели тушки двух недавно пойманных кроликов, с красными пятнами на белом мехе. Её лицо было темнокожим с красными отметинами вокруг глаз, и, если выражение лица старухиного внука мне показалось вечно недружелюбным, то у этой оно выражало открытую враждебность.

– Ихса утир лихл! – рявкнула она, указывая на меня стрелой, а потом махнула в ту сторону, откуда я пришёл. – Кулир зейтен, Ишличен!

– Ишличен, – спокойно повторил я. – Я постоянно это слышу. Что это значит?

Юная женщина, по всей видимости, истощила свою готовность к переговорам, целенаправленно подняла лук, который хрустнул, когда она его натянула сильнее. Я отметил, как она встала между мной и неровным входом в подножии утёса.

– Там что-то, чего я не должен видеть? – предположил я, отчего она лишь сильнее разъярилась.

– Зейт! – проскрежетала она, и тетива уже касалась её губ, а лицо сурово сосредоточилось как у человека, который собирается убить. Я много раз видел такие лица и потому знал, что она не блефует.

– Просто, – вздохнул я, подняв руку и пытаясь встать, – дай мне минутку.

Охотница, по всей видимости, терпением не отличалась – она оскалила зубы и подошла ближе. На самом деле даже слишком близко, а всегда опасно приближаться к раненой жертве, пока не убедишься, что она мертва. Собрав все оставшиеся силы, я извернулся и пнул охотницу по ногам, отчего та неловко упала. Её тетива трумкнула, выпустив стрелу в небо. Охотница двигалась быстро – выхватила нож с пояса и повернулась ко мне. Но несмотря на быстроту, ясно было, что она не боец. Боец бы выкарабкался прежде, чем я набросился на неё. Схватив её за запястье, прежде чем она успела ударить, я так его вывернул, что это пережало нервы, лишив её пальцы силы. Подхватив выпавший нож, я приставил кончик к её подбородку, после чего она благоразумно замерла.