Надана

– Завтра… – Ему казалось, что он давно готов к чему-то подобному, но вдруг стало нечем дышать, а руки и ноги превратились в холодное желе. Он опустился на табуретку, всё ещё сжимая в руке полотенце.

Нина нервно вскочила, метнулась к холодильнику, распахнула, выхватила початую бутылку водки, которая стояла там со Дня Победы, плеснула в стопку и выпила. Будто это ей было плохо и нужно было спастись от неожиданно подлого удара. Потом снова закурила.

– Не переживай так. Завтра, значит, завтра. Только вот Сашок… Как ей объяснить? Как подготовить?

– Да что ты заладил: Сашок да Сашок? – взвизгнула Нина. – От тебя жена уходит, а ты сидишь тут как тюфяк!

Пётр Иванович вдруг понял, что теперь их с дочерью связывает нечто большее, чем кровные узы. И его, и её бросила мать. Он поднял глаза на жену.

– Нина, у нас всё будет хорошо. Надеюсь, и у тебя тоже.

– Ты присмотрись к Марии Ильинишне, она давно на тебя глаз положила, – вспомнила жена о секретаре декана, добрейшей души пенсионерке, которая подкармливала весь коллектив пирожками и маринованными грибами. – Ты уже не мальчик, нельзя оставаться одному.

В его горле булькнуло то ли рыдание, то ли смех.

– Я справлюсь. Мы справимся. Не хочешь чаю?

После того вечера всё закрутилось неумолимо быстро. Осторожные разговоры с Сашей – ходьба по минному полю, её вопросы – режущие, как острый нож, постоянные перепады настроения Нины – словно она актриса трагикомедии, а не женщина, разрушающая семью. И, наконец, тишина.

Всё закончилось, оборвалось, рухнуло. Вперёд его вела лишь дорога на кладбище.

– Пап, смотри, я пожарила яичницу! Как мама!

Он до сих пор с трудом запихивал в себя еду по утрам, но, когда увидел растёкшееся по тарелке яйцо, приготовленное семилетней Сашкой, разом очухался.

У него осталось самое ценное. Его дочь. А значит, кладбище подождёт.

Где-то в тунгусской тайге

Весь следующий день Саша шла, то продираясь через лес, то выходя на открытые участки. Ни тропы, ни воды она не нашла, и к вечеру начала плохо соображать. Время то растягивалось, как резиновый жгут, то ускорялось, и Саше казалось, что она выпадает из реальности: только что солнце стояло прямо над головой, как вдруг наступал вечер.

Она нашла приют рядом с упавшей сосной. Ей так захотелось согреться у костра, насладиться его уютным треском, что она набрала сухой хвои, мха, тонких веточек, и принялась разжигать огонь, как древний человек, трением. Когда появился лёгкий дымок, Саша уже не чувствовала рук, но то, что у неё получилось, вызывало настоящий экстаз. Раздувая едва уловимый огонёк, скармливая ему деревянную стружку и тонкие прутики, она ликовала. Надежда вернулась, ведь если есть огонь, будет тепло, еда и сигнальная метка, по которой её смогут найти.

Сил разыскивать пропитание не было. Поэтому, согревшись, она легла рядом с костром, свернулась калачиком и закрыла глаза. Всё, что ей оставалось, это идти, пока есть силы, и ложиться на землю, когда силы заканчивались.

***

В какой-то момент Саша не смогла вспомнить, какое сегодня число. Её мозг словно покрылся коркой грязи, как и всё тело. Она посмотрела на небо. Зажмурилась от боли. Солнце выжигало глаза. А по ночам было так холодно, что невозможно спать. Ноги еле передвигались. Превратившись в отдельную часть тела, управляемую непонятной силой, они медленно, но всё-таки несли её вперёд. Куда? Навстречу спасению или навстречу смерти?

Чувства притупились. Страх, надежда, желание жить потускнели, а воспоминания и грёзы затмили собой реальность. К ней приходили любимые люди: мама, отец, Миша, и она разговаривала с ними. Спорила, объясняла, просила прощения. А потом стала прощаться.

В один из дней, который, кажется, начался в полдень и уже клонился к закату, Саша вынырнула из густой зелёной пелены на широкую светлую поляну и увидела на противоположной кромке леса какое-то тёмное пятно. Оно было треугольной формы и не походило ни на дерево, ни на кустарник, ни на животное.

Сердце в груди забилось глухо и тревожно. Почти падая от бессилия, Саша ускорила шаг и прохрипела:

– Эй, помогите! Пожалуйста, помогите!

Тёмное пятно оказалось эвенкийским чумом, а значит, где-то рядом должны быть люди, олени, вода и еда.

Забыв о предосторожности, не глядя под ноги, она побежала, и через несколько секунд почувствовала сильное жжение в голени. В траве мелькнула серая с контрастным чёрным рисунком лента, похожая на толстый шнурок от кроссовки. На оголившемся участке кожи между носком и задравшейся от бега штаниной появились две красные точки.

– Что за?..

Саша уже знала ответ: гадюка.

– Нет-нет-нет!

Сжав зубы, заставив тело замедлиться и не поддаваясь панике, она заковыляла в сторону чума. Резкие движения и учащённое сердцебиение только ускорят распространение яда. Укус гадюки не смертелен, если только…

Если только её организм не обезвожен. И если не возникнет аллергическая реакция.

«Боже, что с ней?! – Успокойся. Я звоню в скорую. – Петя, пожалуйста, быстрее! Она умирает! – Да тише ты… У моей дочери анафилактический шок. Её укусила пчела. Помогите! Пожалуйста, быстрее!»

Саша помнила, что сначала плакала, потом сипела, а потом почти перестала дышать. Как будто опустилась под воду, и воздух пошёл в горло через узкую трубочку. Перекошенные лица родителей. Мама с раскрытым в крике ртом. Папа с телефонной трубкой у уха. А потом чернота.

Когда она очнулась и открыла глаза, мир вокруг изменился. Она осталась жива, но повсюду подстерегали опасности. Любая мелочь могла стать смертельной. Она перестала проявлять любопытство, всё чаще сидела на одном месте, не просилась гулять. И только повзрослев, поняла: бросать вызов смерти не глупо, а весело. Уж если она не погибла тогда, в детстве, значит, её не так-то просто убить.

Ни одного живого существа поблизости. Ни дымка. Ни звука. Подойдя к чуму, Саша упала на колени. Ей нужен был если не антидот, то хотя бы вода. Много воды. Чтобы поскорее вывести из организма яд. Но воды здесь не было.

Деревянные жерди чума оголились. Бересту, которой они были укрыты, унёс ветер, оставив огромные проплешины. Вход был ничем не прикрыт.

– Ну что ж, посмотрим, кто кого на этот раз… – прохрипела Саша, вваливаясь внутрь.

А смерть уже встречала на пороге. Уютно расположившись у очага и укрывшись оленьей шкурой, улыбнулась матово-жёлтыми зубами, подмигнула пустыми глазницами. Приветливо кивнула, проходи, мол, присаживайся. А лучше сразу укладывайся поудобнее. Отдохни. Тебе пора. Ты заслужила.