ОТЛИЧНИК

– Неси тряпку из ванной, – сказал я Тонечке.

Она принесла тряпку, вытерла пол, отнесла ее на место и, когда вернулась без тряпки, стала ко мне приставать:

– Сделай еще так.

– Чего сделать?

– Чтобы брызги полетели.

– Не стану, это баловство.

– Ну, пожалуйста. Ну, сделай баловство

– Это не игрушки. А я уже, как ты сказала, не ребенок. Я взрослый дядька и мне не до баловства.

– Дядька, ну, пожалуйста, сделай баловство.

Я с силой кинул очищенную картофелину в кастрюлю с водой, Тоня рассмеялась и стала кричать:

– Еще, еще.

– Нет. Все. Теперь будем нарезать морковку, лучок и при этом петь песню. Потому, что если не петь песню, когда готовишь еду, она получается невкусной.

Я запел: «Мы, друзья, перелетные птицы…». Тоне дал задание подпевать. Когда я пел: «Первым делом, первым делом самолеты» она должна была спрашивать: «Ну, а девочки?».

– Ну, а девочки? – переспрашивал я и пел дальше. – А девочки потом.

Тоня звонко и заразительно смеялась. Я этому радовался, так как у Тонечки был тревожный внимательный взгляд и не по-детски печальные глаза, как у детей, переживших войну. Этот прямой, пронзительный взгляд невозможно было выдержать. Я всякий раз избегал с ним встречаться. Всякий раз отворачивался.

Когда уложил Тоню в постель, сел с ней рядом и сказал:

– Давай, закрывай глаза и спи.

Она закрыла глаза руками, затем ладони убрала и засмеялась. И, подумав какое-то мгновение, спросила:

– Если бы у тебя было два яблока, зеленое невкусное и красное зрелое и тебе нужно их съесть. С какого бы ты начал?

– Ну, и вопросики у вас, девушка. Мой тебе совет. Когда вырастешь, иди учиться на психолога. Станешь академиком, составительницей тестов.

– Ну, ответь.

– Это очень серьезный вопрос. У меня на него сейчас нет ответа. Было время, когда с красного бы начал, было время, когда с зеленого. А сейчас, в данный момент, не знаю. Ведь ты же не хочешь, чтобы я тебя обманул? Ты же сама просила, чтобы я не разговаривал с тобой, как с маленькой.

– Да. Лучше не обманывай. Скажи, почему люди ссорятся?

– Всякие могут быть причины. Разное воспитание, разные ценности.

– Говори понятно.

– Ну, ты, например, хочешь погладить кошку, а я ее хочу ударить. Вот мы и ссоримся.

Тоня засмеялась.

– Ты кошку не захочешь ударить.

– Почему ты в этом уверена?

– Потому, что ты добрый и я тебя люблю.

От этих искренних и совершенно неожиданных для меня слов на глаза навернулись слезы. Я отвернулся и, сидя к Тонечке почти что спиной, продолжал развивать свою мысль.

– Девяносто девять причин люди находят для ссор, а вот для того, чтобы помириться, не могут сыскать и одной. А ведь она всегда на виду, но не видят, не замечают. А ты, вот, нашла, молодец. Я про любовь говорю. Ты понимаешь меня? Понимаешь, о чем говорю?

– Да. Ты хочешь Тамару полюбить, но что-то тебе мешает. Так?

Я укрыл ее одеялом, погасил в комнате свет и, сказав, «Спи», вышел

Первые четыре дня Тонечка жила нормально, а потом стала капризничать, и я не мог понять, в чем дело.

– На тебя не угодишь, – говорил я ей, – положишь в стакан с чаем сахар, от сахара пенка, положишь сахарный песок, от песка волоски. Пей тогда несладкий.

– Несладкий я пить не могу, – говорила Тонечка, надувая губки.

Не сразу я сообразил, что скучает она по старшей сестре. А как только понял, сразу же предложил Тамарке жить у меня и смотреть за Тонечкой и Дружком.

Вам, наверное, интересно узнать, кто кормил ребенка до того, как появилась в доме Тамарка? Да сама себя и кормила. Ведь я почти весь день проводил в институте. Честное слово, я на этот счет даже не переживал. Тонечка, несмотря на свой малый возраст, отлично готовила. Она уверенно обращалась с газовой плитой. Ставила у плиты табуретку, влезала на нее и хозяйничала. Могла вскипятить чайник, сварить картошку, сосиски, яйца. Могла себе сделать яичницу. Я считаю, что для шестилетнего ребенка это большое достижение. Жена Синельникова в свои двадцать шесть лет, имея двух детей, ничего из вышеперечисленного готовить не умела. Все за нее делала сначала мать, а затем муж. Как-то ни запасов, оставленных матерью (готовый суп), ни мужа в доме не оказалось, а дети просили есть, и я невольно оказался свидетелем поразительной сцены. Светлана, жена Стаса, решила приготовить яичницу. Поставила на большой огонь сковородку, после того, как она чуть ли не докрасна накалилась, вылила на нее целый стакан растительного масла. Оно шипело, «стреляло», как только не вспыхнуло; стало чадить. Дети, видимо, зная, как мама готовит, заранее попрятались по дальним углам. Стоя, как сталевар у домны с поднятой левой рукой, прикрывавшей глаза, она стала класть в сковороду яйца в скорлупе. А затем, взяв самый длинный нож, принялась этим ножом яйца рубить. При этом говорила: «Скорлупу потом выплюнете, как сготовится и посолите потом по вкусу, невозможно подойти». Яйца в сгоревшем, прогорклом масле тотчас превратились в угли, задымили; и, если бы не сняла сковороду с огня, превратились бы в совершеннейшие головешки. Но и то, что находилось в сковородке, конечно, было несъедобно.

Стало ясно, почему она боится готовить. Я хотел ей дать простейшие советы, но, посмотрев, с какой злобой она смотрит на свою стряпню и с какой ненавистью на детей, просящих кушать, не решился даже обмолвиться. Кончилось все тем, что она дала детям деньги на мороженое. «В мороженом много калорий, они съедят по две порции и будут сыты», – сказала она мне, но как бы этим успокаивая себя.

Впоследствии, когда Тамарка показывала ей, как следует готовить яичницу, Светлана смотрела на нее, как на факира в юбке, владеющего тайными знаниями.

Во избежание недоразумений, хочу сразу пояснить, что с того момента, как Тамарка поселилась в моей квартире, отношения у нас с ней стали сугубо деловыми. То есть она жила у меня исключительно на правах Тониной сестры. Жила для того, чтобы кормить ее, смотреть за ней, к тому же было кому гулять с Дружком.

После скандала в кафе что-то в ней заметно переменилось, она даже и попыток не делала сблизиться со мной. Держалась на расстоянии. Меня это, скажу честно, устраивало. Тамарка, возможно, опасалась того, что в случае моего недовольства, я выгоню их с Тонечкой к бабушке Несмеловой. Я боялся того же, то есть, что придется их выгнать. Поэтому благодарен был Тамарке за ее примерное поведение, за то, что держалась от меня в стороне. Спросите, в чем дело? Чем Тамарка не хороша? Тем, что очень хороша. Я не верил ей, я боялся ее. Боялся, что в любой момент может вспыхнуть к ней чувство, в котором сгорю весь, без остатка, даже без пепла. Как ольховое полено в топке паровоза. И поэтому я сдерживал свои эмоции, как только мог, закрывался и прятался от нее.

Все это делал лишь для того, чтобы в очередной раз не упасть лицом в грязь. Что-то подсказывало, что на этот раз будет не отплеваться. Слушая ее рассказы о себе, еще в первый ее ночлег, я принял твердое решение, что с этой девушкой у меня не может быть никакого будущего, кроме скорой и верной могилы. Следовательно. Ее надо остерегаться. А остерегаться было чего. Нет, она не плясала эротических танцев и нагишом более передо мной не ходила. Она готовила, кормила меня, мыла посуду, убирала, мыла пол. То есть, не отдавая себе в этом отчета, вела постоянное наступление на мое сердце. И чем меньше заботилась о том, чтобы нравиться, тем больше нравилась. Был такой день, когда я чуть было не выкинул белый флаг.

Пришел я из института, смотрю, лежит Тамарка в одежде на диване и спит. Услышав, что я вошел, она испуганно вскочила, как будто днем в моем присутствии спать было запрещено. Она в тот день была с высокой температурой, стала просить прощения, что ничего на ужин не приготовила. Тонечка уже спала. Пока я ставил чайник на плиту, что-то доставал из холодильника. В морозилке нашел Тамаркины колготы. Решил, что она, находясь в болезненной горячке, перепутала шкаф с холодильником, а оказалось, это делалось сознательно, для того, чтобы повысить прочность колготок. Я смотрю, а она уже пол моет. Бедняжку качает из стороны в сторону, а она трет, выжимает тряпку, трудится. Тут у меня сердце сладко заныло, встрепенулось в душе, чувство неизъяснимой нежности. Я не выдержал, подошел к ней. Тамарка перестала мыть пол, выпрямилась, стала вопросительно смотреть на меня. Я не нашел ничего лучшего, как взять и погладить ее по голове. Только моя ладонь коснулась ее лба, Тамарка, как это делают кошки, когда их гладят, сама скользнула головой под моей ладонью и снова замерла с еле уловимым вопросом в глазах: «Как это понимать?». Мои уроки по отчуждению не прошли даром. Она уже не решалась тянуть ко мне свои губы, не решалась говорить о любви. Я заметил, что у нее выбилась прядь. Я попытался заложить эти волосы ей за ухо, но у меня не получилось. Только после третьей неудачной попытки я сообразил, что прядь эта слишком коротка и, скорее всего, убирается при помощи заколки. Чувство нежности все более нарастало, я почти уже не мог контролировать себя, и тут охватил меня ужас. «Все! Пропал! Сломала развратная дрянь! Действительно, имеет власть над людьми. Теперь пропаду, погибну. Потешит впоследствии какого-нибудь мерзавца откровениями обо мне». И все прекрасные чувства разом изменились. Нежность превратилась в ненависть. Дрожащим от злобы голосом я ей сказал:

– Что ты каждый день полы моешь? Они от этого чище не станут, а вот сгниют наверняка. Если уж совсем не можешь без этого обойтись, так мой раз в неделю, по субботам.

– Хорошо, – покорно сказала Тамарка, не замечая зла и грубости, – а сегодня домыть или оставить? Ведь сегодня суббота.

– Сегодня ты на ногах еле стоишь. Иди, ложись спать. Я сам уберу тряпку и воду вылью.

Еле сдержался в ту ночь, чтобы не разбудить Тамарку. Хотелось целовать ее руки, слезно просить прощения за хамство и признаться в любви. Но, как только вспоминал ее рассказы, ее поведение и ее власть надо мной, так сразу же остывал, решил даже, что попрошу их уехать, как только Тамарка выздоровеет. Но не попросил, оставил.