Поэмы. Драмы

От властелина отойти.

Благих отрада, злых смиритель,

Всемощен смертных повелитель,

И на земле нет никого,

Под солнцем нет сильней его!»

И витязь младшему клеврету,

Преклоншись, место уступил,

И юноша предстал совету,

Синклиту царских дум и сил,

Почтил царя и возгласил:

«В начале мира, в утро века,

Когда творить престал творец,

Он взял сияющий венец

И возложил на человека;

Всех птиц, и рыб всех, и зверей

Бог покорил руке людей.

Велик, велик, кто их властитель,

Властителей вселенной всей;

И паче всех земных сластей

Вино — могущий обольститель...

Но кто ж быстрее и вина

И с властью, большей царской власти,

В нас воспаляет пламя страсти?

Ужель не та, что создана

На радость нам и на страданье,

Господне лучшее созданье,

Ужель, — скажите, — не жена?

Скажите, не жена ль родила

Всех вас и самого царя?

Так ранняя родит заря

Жар жизнедатного светила.

Почто твои безмолвны стены,

Почто из камня ты и нем?

Но всё ж поведай мне, харем,

Как день свой совершают жены?

Их вертено прядет волну;

Игла пленяющие взоры

Выводит по ковру узоры;

А челн несется по стану

Туда, сюда, живой и шумный,

И мудро начатую ткань

Кончает знающая длань;

В то ж время речию разумной

Их изобилуют уста:

Венчает силу красота,

Приемлет злоба посрамленье;

Не жен ли песнь и прославленье

Всех смелых подвигов мета?

Они молве, своей рабыне,

Вещают: «Доблестным бойцам

Ты место дай в своей святыне,

О них поведай всем ушам!»

Пред пламенем лучей рассветных

Что сумрак пасмурных ночей?

Что пред сияньем их очей

Сиянье камней самоцветных?

Не предпочтет богатств несметных,

Ни царской власти высоты

Улыбке юной красоты

Тот, кто волшебной, тайной силой

В златых оковах девы милой.

Мелькнет ли меж домов градских,

Как в тихий вечер лебедь стройный

Мелькает по реке спокойной,

Царица из сестер своих,

Одна из тех, которых брови,

Уста, чело — престол любови,

Которых кудри — сеть сердец,

А звук златых речей — певец,

Создатель и смиритель муки,

За грудь же, рамена и руки

И царь бы отдал свой венец —

Мелькнет ли? — даже чернь тупая,

Трудящийся в пыли народ,

Секиру, заступ покидая,

Расступится, как волны вод,

И взор поднимет изумленный

На плавный, величавый ход

Мужей владычицы смиренной.

Бросаем мы домашний кров,

Отца и мать, друзей и братий,

Идем из верных их объятий, —

И что влечет нас в край врагов?

Мы прилепилися любовью

К жене, и племенем, и кровью,

И даже речью нам чужой,

В чужбине ж о стране родной

Уже не помним и не тужим...

Жена ли не владеет мужем,

Когда, труждаясь для нее,

Ей посвящает все заботы,

Мечты, страдания, работы,

Дыханье, мысли, бытие? —

Берет оружие свое,

Восстал — и для жены любезной

Течет в свой путь во тьме ночей

Исторгший из груди железной

И страх и жалость, муж кровей,

Не дрогнув, жизнь людскую косит,

Как жнец прилежный злак полей;

И что ж? добычу ей приносит!

Не убоится человек

Ни льва, страшилища дубравы,

Ни змей, ни яростной отравы,

Ни бурь морских, ни шумных рек, —

Для той, которую полюбит,

Дерзнет в убийственную брань,

Желанную похитит дань —

Или же жизнь свою погубит.

И возмогу ль исчислить всех,

Сотворших неискупный грех

Для женских перелетных взоров,

Забывших бога средь утех,

Погибших жертвою раздоров?

Иные ж, став в позор и смех,

Рабы безумья и печали,