Поэмы. Драмы

Мечом руки своей же пали.

О старцы! мне откройте вы:

Кто боле властелина Дары?

Пред ним дрожат мятеж и свары,

И, как пред солнцем цвет травы,

Так вянет пред царем гордыня:

Венец его ли не святыня?

Коснется ли его главы,

Над всей землею вознесенной,

Из смертных самый дерзновенный?

Но одесную же царя

Я зрел наложницу цареву,

Красу харема, чудо деву,

И гасла светлая заря

Пред светом сладостного зрака

Прекрасной дочери Вартака;

И зрел я (возвещу ли вам,

Когда не верил и очам?),

Я зрел: рукой неустрашимой

Она играла диадимой,

Снимала с царского чела,

Свое чело венчала ею

И левой дланию своею

(Как первый снег, та длань бела)

Владыку била по ланите!

Вы зрелой мудрости полны,

Мне, отроку, вы возвестите,

Что на земле сильней жены?»

Так юноша, восторга полный,

Вещал о силе жен и дев;

Речей его златые волны

Вливались в жадный слух царев;

С улыбкою едва приметной

Властитель взор менял на взор

Сатрапов храмины советной,

И весь безмолвствовал собор».

III ЧАСТЬ

Своим устам седой вещатель

В то время краткий отдых дал;

Все было тихо, мир молчал,

И лишь иной повествователь —

Поток, падущий с диких скал, —

Высказывал безмолвной ночи

Те тайны, коих смертны очи

Еще не зрели, коих слух

Питомцев мудрости надменной

Не уловил из уст вселенной.

Парил под небом темный дух,

Призраков бледных повелитель,

И мертвых отпирал обитель,

И отворял подземный дом

Немых страшилищ и видений.

Под сумрачным его крылом

Сидели персы, словно тени;

Лишь в руки из ближайших рук

Передаваем был чубук.

Сверкали трубки; дым же сизый,

Вияся над главами их,

Развалину одел, как ризой.

Все спало: ветер даже стих;

Лишь изредка чуть слышный шепот

Вливался в беспрерывный ропот,

В глухие стоны волн живых,

И только отзыв часовых

Впервые в сем раю Ирана

Из Русского носился стана;

И древний днями человек,

Вития старины священной,

Перстами по браде почтенной

Повел, чело подъял — и рек:

«Среди богатств земных несметных

Есть много жемчугов драгих,

Есть много камней самоцветных;

Но кто же уподобит их

Жемчужине неоцененной,

Которой за града вселенной,

За царства мира не хотел

Отдать халифу царь Цейлона?^[72]

Дубравный ли медведь не смел?

Не смел ли тигр, виновник стона,

Смятенья, вопля пастухов?

Но страшен тигру голос львов;

От взора льва медведь косматый,

Незапным ужасом объятый,

Спешит сокрыться в глушь лесов.

Цветов весенних много, други;

Но что они? рабы и слуги

Царицы всех земных цветов,

Улыбки радостного мира,

Роскошной розы Кашемира.

Не так ли точно? слышишь речь:

Громка, сдается, и умильна,

Как шумный водопад, обильна,

Разит и режет, словно меч;

Но если высших вдохновений

Чудесный, животворный гений

Издаст могущий свой глагол

И, вихрем яростным гонимый,

Как океан необозримый,

Покроет вышину и дол, —

Тогда от слова, коим прежде,

Пленяясь, услаждали дух,

Усталый отвращаем слух.

Подобно в сребряной одежде

Сияет ночию луна;

Но мир златое дня светило

Слепящим блеском озарило —

Лишается красы она,

И вот, как серый дым, бледна,

И носится в полях лазури,

Как туча, легкий мячик бури.

О братья! древен я и слаб

И вижу пред собой могилу:

Кто даст мне и огонь, и силу,

С какою юный мудрый раб <