Поэмы. Драмы
Шрифт:
Царя, светильника вселенной,
Вещал об истине священной?
Ирана царь и мужи сил
Безмолвны отроку внимали.
Пред ними отрок возгласил:
«Цариц веселья и печали,
Жен, ясных наших дней светил, —
Их власть уста мои вещали.
Скажу об истине... Пловец
Отважный муж, питомец Тира,
Не ведает пределов мира,
А небо, други? — Сколь высоко!
Чье возмогло исчерпать око
Сей кладезь тьмы и глубины,
Сей океан лучей и света?
Лампады ж горнего намета
Ужели были сочтены?
Направил царь пучин воздушных
Вдаль, в глубину безбрежных волн
Свой золотой, блестящий челн
Средь туч огня, ему послушных.
В неизмеримое течет,
Путям его нет исчисленья;
Но быстрый суточный полет
Его туда же принесет,
Где был восток его теченья.
Велики божие дела,
Велики рук творца созданья,
Но Истина их превзошла,
И вечен блеск ее сиянья:
Из-под ярма неправд и зол,
Земля в цепях, во тьме обманов,
Зовет, подъемлет свой глагол;
И будто солнце из туманов,
Так Истина пошлет свой луч
И от ее живого зрака,
Как пар седых, ничтожных туч,
Так вмиг растает царство мрака.
Поют и славят небеса
И ей гласят: «Сияй, святая!»
Пред ней душа трепещет злая
И вянет ложная краса.
Суды ее непостижимы,
И в них господни чудеса:
Их слышит праведник гонимый
И на стезе своей прямой
Крепится радостной душой.
Обидеть может все земное:
Вино, и властель, и жена;
Лукавых дел земля полна;
Людское племя — племя злое.
Пусть дело самое благое
Покажет лучший человек, —
Но все он персти сын ничтожный;
Не смертным устоять вовек
Пред взором правды непреложной.
Стремишься к грозной высоте,
Достигнуть горней мнишь святыни,
Но недоступна для гордыни,
И тщетно жертвуешь мечте.
Игра страстей, и снов, и счастья,
В густой, суровой тьме ненастья
Ты ждешь, не рассветет ли твердь.
Ты ждешь — и что ж? как тать, приходит
Нежданная, глухая смерть
И в темный дом тебя уводит.
Но вечна Истина, и власть
И свет ее живут вовеки;
Не гасят их ни рок, ни страсть,
Ни духи тьмы, ни человеки.
И царь и раб равны пред ней;
Всегда ее отверсты очи;
Врагов не знает, ни друзей,
Не ведает ни сна, ни ночи.
И тверд ее надежный щит,
И все ее обеты верны,
И всякой лжи, и всякой скверны,
Обмана всякого бежит.
Даны ей мощь, и страх, и царство;
Пред нею млеет и дрожит
И гибнет всякое коварство».
И отрок, свыше вдохновен,
Как молнией, сверкая взором:
«Бог истины благословен!» —
Воскликнул громко пред собором.
«Во всех веках от всех племен!» —
Воскликнул Дара, царь Ирана,
И мужи думы, мужи стана
Воскликнули: «Благословен!»
«Ты победил, — сказал властитель. —
Дерзай же ныне, победитель, —
Проси; тебе я дать готов
Не в силу нашего обета,
Но высше, больше наших слов:
Да наречешься другом Дары
И сродником царя царей...
Так! ради мудрости своей
Ты сядешь близ меня и свары,
Раздоры и вражду людей
Рассудишь, судия судей!»
Но юноша простер вещанья:
«Да буду без языка я
И в божий день без оправданья,
Да снидет в мрак душа моя,
В обитель вечной укоризны,
Когда не воззову к тебе
И позабуду о судьбе
Своей рыдающей отчизны!
О Дара! помяни, что рек
В тот день, в который в багряницу
Впервые плечи ты облек, —
В тот день ты к господу десницу
Воздвиг и обещал: «Внемли,
Верховный царь царей земли!
Внемли мне, давший диадиму
И жезл державства сим рукам!
Опустошенному Салиму