Поэмы. Драмы

Закрыл ему глаза; один со мною

Почтил слезами барина Андрей...

Но нет! домой приехав из гостей

И батюшку увидев без дыханья,

На тело с воплем громкого рыданья

И матушка поверглась. Друг, — не зла,

А только легкомысленна была

Сердечная: да будет мир и с нею!

Я жизнию тебе ручаться смею,

Что, непритворной горести полна,

Тужила по покойнике она.

Саша Охотно верю; люди близоруки:

Сопутникам наносят часто муки,

Нередко желчью упояют их;

Но голос тружеников вдруг затих:

Они спаслись под землю от терзанья

И, в очередь свою, полны страданья,

Раскаянья бесплодного полны

Мучители. — Тяжелый долг вины

Неискупимой искупить любовью,

Уже ненужной, — счастьем, плачем, кровью

Желали бы; да опоздал платеж;

А совесть вопиет и на правеж

Зовет и все зовет, не умолкая;

Не вняли ей, а вот сама глухая,

И ей невнятен бесполезный стон.

Муж Ты, Саша, мой домашний Масильон.

Но продолжаю. О своей печали

Скажу, что наши родственники стали

Твердить мне: «Всем нам должно умирать;

Ну, полно хныкать! убиваешь мать

Такою безрассудною тоскою».

Их я пугался; да мне всей душою

Хотелось кинуться в объятья к ней

И вместе выплакаться; от людей,

От ней я между тем свое страданье

Скрывать был должен, словно злодеянье.

Один — меня не мучил мой Андрей:

От наших рассудительных друзей

В каморочку под крышею к Андрею

Бегу, бывало, и к нему на шею,

Рыдая, брошусь. Он меня возьмет,

Посадит на колена, мне утрет

Цветным платком глазенки, лоб малютки

Сквозь слезы перекрестит. Прибаутки,

Пословицы его хотя просты,

А были вдохновеньем доброты,

Душевной теплоты плодом отрадным;

И мне ль забыть, с каким участьем жадным

Я слушал усача, когда он мне

Повествовал о русской старине,

Когда мне исчислял свои походы?

Я с ним в былые уносился годы:

С Суворовым и батюшкой и с ним

Сражал врагов и был неустрашим.

Разбиты все: французы, турки, шведы...

Как часто после радостной победы,

Утешенный, я погружался в сон!

Тут на руках снесет, бывало, он

И бережно меня с крыльца крутого,

Так, чтоб отнюдь дитяти дорогого

Не разбудить, меня уложит сам

И на чердак воротится к мышам

И к одиноким, пасмурным мечтаньям.

Но, друг, предался я воспоминаньям,

А повесть главную забыл совсем.

Он продолжать хотел, но между тем

Раздался с громким кашлем голос звучный, —

И Яков Карлыч, наш знакомец тучный,

С любезной дочкою ввалился в дверь.

Здесь, братцы, делать нечего теперь:

В осаде держит нашего героя

Почтенный Оп и нам уже покоя

Не даст сегодня; Саше за визит

Он отплатить пришел и просидит

До полночи; газеты мы услышим,

Политику... Нет, лучше мы подышим,

Тихонько пробираяся домой,

Под вольной твердью, покровенной тьмой,

Прохладой сладостной и животворной!

Лазурь подернута завесой черной;

Но стройный, молчаливый сонм светил

Из-за нее окрестность осребрил;

Глядят на нас бесчисленные очи

Таинственной и необъятной ночи;

Меж искрами, которым нет числа,

Сияет, величава и светла,

Лампада божия, луна златая;

Вблизи, вдали, приветливо мерцая

И словно с звездами вступая в спор, —

Иные звезды... Сколько дум неясных!

Сдается мне, язык огней безгласных

Я слушаю; тот шепчет: «Бури нет

Здесь, где трепещет мой отрадный свет,

Здесь радость, и любовь, и мир душевный»;

Другой: «Мой блеск и тусклый и плачевный

Больного озаряет скорбный одр»;

А третий: Здесь, трудолюбив и бодр,

Питомец мудрости, любимец славы

Читает блага вечные уставы

И созерцает образ красоты,

Витающей там выше суеты».

Все под навесом мирового свода

Кругом умолкло: стихнул шум народа,