Рюрикович 5

— Иван Васильевич! Овчина вырвался из наших рук и как сиганул! Если бы я не… Убёг бы проклятый! Как есть убёг!

Я замер, глядя на алую лужу, растекающуюся по дубовым половицам. Тело Овчины ещё дёргалось в предсмертных судорогах, пальцы судорожно царапали пол, будто и после смерти пытаясь уползти от правосудия.

— Как… сиганул? — медленно проговорил я, чувствуя, как холодная ярость сковывает мне горло. — Связанный? Со стражей в четыре человека?

Шуйский нервно облизнул губы. Его пальцы судорожно сжимали ещё дымящийся пистолет.

— Он… он как-то развязался, ваше величество! Ударил Данилу в живот, тот согнулся…

Я перевёл взгляд на Романова. Тот стоял бледный, одной рукой сжимая окровавленный бок, но в его глазах читалось нечто большее, чем просто боль — панический, животный страх.

Вот сейчас бы их всех положить рядом с Овчиной, рядком так, аккуратненько. Чтобы лежали, голубчики, да в расписной потолок пустыми зенками пялились. Да только положишь так если, то потом проблем не оберёшься.

Или положить всё-таки? Нужен был всего лишь повод…

— И ты, Данила Николаевич, — тихо сказал я. — Такой богатырь, а не удержал полумёртвого изменника?

— Не смог удержать, Ваше Величество. Вот в голове как будто помутилось, а потом…

А потом суп с котом. Вот и вся недолга. Знал Овчина много, мог расколоться и рассказать про эту троицу ещё больше.

Эх, как же всё не вовремя-то! Как же всё не вовремя! И ведь бьют как раз в то время, когда другими делами надо заниматься, когда Казань надо брать!

Заточить бы их до поры до времени, но тогда их люди поднимут бунт и получится, что вместо победного похода на Казань, у меня будет гражданская война в Москве.

Сволочи! Твари! Гандоны конченные!

— Подите прочь, — процедил я. — Чтобы до завтрашнего дня вами тут даже не пахло!

Не переставая кланяться, они убрались подобру-поздорову. Я же прислонил пальцы к вене на шее Овчины. Пульса не было. Мёртвого к жизни я возвращать не умею… Шуйский стрелял наверняка…

В горле стоял ком, а в голове звучали слова Владимира Васильевича. Они как будто черви, копошились в мыслях. «Выставь розу… любимую, мамину». И, судя по всему, придётся эту розу выставить как можно быстрее.

Как бы не хотелось, но придётся делить своё царство на две части. Придётся показать, что эти охреневшие твари ничего без меня не стоят. Что они, кроме царской воли сами ничего не могут сделать.

Кроме меня, тут никто не в силах разобраться. Кроме меня…

И поставлю я над царскими землями своих людей, которые кроме царского слова ничего слушать не будут. Владимир Васильевич мне в этом поможет. И будут они называться кромешники!

Кромешники? Как будто кромешного ада посланники. Нет, надо бы как-нибудь по-другому назвать. Чтобы и звучно было, и одновременно вызывало уважение. Может, Российская гвардия?

Да ну, долго как-то это выговаривать. Я почесал голову. Было раньше такое хорошее слово, означающее «кроме» — опричь!

Если назвать своих воинов, то получится — опричники! А что? Звучит! Будет у меня своя армия, которая за царя будет стоять горой, а этих тварей боярских прижмут к ногтю. Я покажу им, что слишком уж много они о себе думают, а на деле ничего не стоят!

— Сколько ещё смертей будет? — раздался женский голос за спиной. — И сколько ещё детишки своих матушек схоронят…

Я повернулся. На меня уставилось из тени лицо домовички. Может и Владимир рядом? Но нет, старшего брата нигде не видно.

— Чего тебе? — буркнул я в ответ. — Оставь меня старуха, я в печали.

— Да? Тогда тебе легче будет с жизнью расстаться, Иванушка, — почти ласково произнесла домовичка и растаяла в воздухе.

Только фиолетовый дымок остался…

Глава 18

Похороны царицы я велел организовать как можно более торжественными. Чтобы люди могли вволю погрустить о смерти Елены Васильевны. Пусть до конца её и не воспринимали, как свою, а больше косились, как на литовскую подданную, но она тоже успела сделать немало за своё недолгое правление.

Да что там говорить, если ради неё даже мой суровый отец пошёл на офигительные меры: он побрился по-европейски! Да-да! Несмотря на значительную разницу в возрасте, князь влюбился. Он сбрил бороду, переоделся в европейское платье и даже переобулся в красные сафьяновые сапоги с загнутыми вверх носками. И что не говори, но она была в своё время изумительно красива, умна, весела нравом и прекрасно образованна. Кроме русского и литовского она знала немецкий и польский языки, владела латынью.

Но вот выступила против боярских родов, дворян и… И проиграла. Нет, отчасти она одержала победу — ввела единую валюту на Руси, дала по шапке тем, кто ставил родовых наместников в губерниях, а вместо них поставила избираемых старост, которые подчинялись Боярской думе. Может быть, за это и отомстили ей бояре, отравив и спрятав концы в воду.

Похороны царицы я велел организовать как можно более торжественными — пусть народ простится с ней по-царски, пусть запомнит её не только как литовку на московском престоле, но и как правительницу, которая хоть на миг, да распахнула перед Русью окно в иной мир.

Гроб с её телом для прощания поставили в Архангельском соборе, рядом с моими предками. Пусть бояре скрипят зубами, но Елена Васильевна — царица, и место её здесь, среди Рюриковичей. Народ повалил толпами — кто из любопытства, кто из истинной скорби. Особенно много пришло женщин: они шёпотом вспоминали, как при ней в моду вошли лёгкие заморские ткани, как сама иногда выходила к горожанкам, не пряча лицо под покрывалом.

Бояре, разумеется, стояли с каменными лицами. Те самые, что ещё вчера шептались в углах, будто «литовка» погубит Русь своими новшествами. А сегодня уже прикидывали, как бы поскорее вытравить память о её реформах. Особенно Шуйские — те и вовсе еле скрывали злорадство.

Но я-то знал: назад дороги нет. Елена Васильевна успела посеять зёрна, которые уже давали ростки. Те самые старосты, что теперь выбирались в городах, уже не давали боярам бесконтрольно грабить волости. А серебряные монеты с её профилем — пусть и переплавленные вскоре после смерти — всё равно ходили по рукам, напоминая: единая валюта — это удобно.

Отпевание вёл митрополит, но без особого рвения — церковь её тоже не жаловала. Уложить для спокойного сна решили в Вознесенском девичьем монастыре Московского кремля.

Когда тело уложили в усыпальницу, я приказал ударить в колокола по всему Кремлю. Резко ударить, зло! Пусть слышат даже в дальних слободах: кончилась одна эпоха и наступает другая. И пусть никто не сомневается — я не забуду, кому моя мачеха обязана такой ранней могилой. Рано или поздно концы всё равно всплывут. А уж тогда…