Война сердец

— Нечего тут рассказывать. Она меня бросила. Она меня предала. Она сказала, что любит другого, и что я ничтожество и не достоин её, — Данте говорил сухо и отрывисто. — Но она права. Кто я в сравнении с ним? У меня ничего и никого нет. Я не могу ей дать то, что она заслуживает: наряды, драгоценности, балы, шикарный дом с кучей прислуги. Она родилась в роскоши, она красивая и её маленькие ручки не должны мыть посуду и полоть грядки. Я её не заслужил. Я не могу сделать её счастливой и не хочу, чтобы она страдала. Пусть живёт в своём мире. Мне в её мире места нет, так же как и ей в моём. Но я не хочу больше жить. Зачем ты меня спас? Я тебя об этом не просил.

Клем слушал потрясённо.

— Ничего себе... — молвил он. — Но у вас была такая любовь, что аж Пия вам позавидовала. Да и я, признаться, тоже. Вы же нашли друг друга.

— А теперь потеряли. Этой любви больше нет, Клем, — измученно выдавил Данте.

— Но, Данте, ты не должен опускать руки и так себя изводить. Даже если вы расстались, это не повод лезть в петлю. Жизнь-то продолжается. Ты ещё встретишь другую женщину.

Данте сделал неопределённый жест.

— Мне не нужна другая женщина. Эстелла — единственная женщина, с которой я хочу быть. Я её люблю.

— Я прекрасно знаю что такое любовь, и понимаю, что тебе тяжело сейчас. Но я также знаю, что это не смертельно, Данте. От любви ещё никто не умирал.

— Значит, я буду первым, — вяло скривился Данте. — Ты говоришь, что знаешь что такое любовь? Может быть, но есть одно но: каждый человек понимает любовь по-своему и ищет в ней то, чего не видят другие. Ты воспринимаешь её иначе, чем я. Ты считаешь, что любовь можно заменить. Тогда почему ты не заменишь свою Лус на другую? Она ведь тоже тебя не любит.

Клем почесал кончик носа.

— Я бы с удовольствием, — сказал он. — Если бы встретил другую и полюбил её. Но ещё есть идиотка Пия. Знал бы ты, как я её ненавижу, она всю жизнь мне сломала. Так что мне уже ничего не светит. Зато Лус принимает меня таким, какой я есть, и ей без разницы, что у меня беременная жена. Она согласна на роль любовницы. У тебя же другая ситуация, ты свободен как ветер, и можешь влюбиться снова.

— Не могу. Не умею я любить снова и снова. Я люблю Эстеллу. Я люблю её с двенадцати лет. Её одну, и этого уже не исправить и не изменить. Она была для меня всем: моим миром, моей кожей, моим воздухом. Благодаря ей я смог пережить всё, что со мной произошло. Потому что даже находясь в тюрьме, я верил: она меня ждёт и любит. Ты не знаешь что есть истинное одиночество, Клем. У тебя всегда были твоя семья, друзья, в тебя никто не тыкал пальцем за твою непохожесть на других. Я всю жизнь сторонился и ненавидел людей, предпочитая их обществу общество животных. Эстелла единственная, кого я впустил в свою душу. Впустил так глубоко, что она туда вросла корнями, как дерево, а потом ударила. Ножом в самое сердце. Я больше никому не верю, я не хочу никого видеть, я не хочу никуда идти или что-то делать. Я просто хочу сдохнуть, — и Данте натянул одеяло на голову и отвернулся.

Декабрь подходил к концу. Ферре де Кастильо сиял гирляндами в предвкушении рождественской суеты, а Данте было так тяжко, что он перестал ощущать себя человеком. Хотелось спрятаться, забиться в угол и тихо умереть. Если поначалу от шока у него даже слёз не было, то теперь они полились ручьями. Данте плакал ночами напролёт, пряча голову под подушку, чтобы Клем из соседней комнаты не услышал. Он не знал что предпринять, и как заглушить боль, которая сжигала его, не давая дышать. Когда обида на Эстеллу прошла, Данте решил: она во всём права. Она его бросила, потому что он её разочаровал. Случилось то, чего он боялся. Он плохой, и он Эстеллы не достоин. Но забыть её он не сможет, она буквально впиталась ему в кровь.

Предрождественское утро началось с того, что Клем приволок откуда-то громадную ель. Водрузив её посреди гостиной, стал украшать бантиками, цветочками, гирляндами, бубликами, конфетами в ярких обёртках и иным хламом. Затеял он это, чтобы отвлечь Данте, переключив его с Эстеллы на праздник. И действительно, Данте, обожавший Рождество, даже встал с кровати, чтобы поглядеть на ель. Та была великолепна — мощные зелёные ветви её источали насыщенный хвойный аромат, будто лес сам, по своей воле, пришёл в комнату. Но взгляд Данте, изучив ёлку, поблуждал по округе и остановился на шкафу. На нём сидел плюшевый кот, а на комоде лежали гребень и круглое зеркальце. Возле них стоял фиал с парфюмом. Все эти вещицы остались от Эстеллы — уходя, она не забрала с собой ничего. Лицо Данте исказилось. Он кинулся обратно в спальню и с размаху упал на кровать лицом вниз.

— Э, ты чего это? — крикнул Клем вслед. — Тебе не нравится ёлка?

— Нет, не нравится, — буркнул Данте.

— Почему? Она ведь красивая.

— Она мёртвая, спиленная. А деревья должны расти в земле.

— Так Рождество ведь.

— Я не люблю мёртвые растения, так же как и мёртвых животных. Это принцип.

— Ох, уж эти твои принципы! — вздохнул Клементе, заходя в спальню. — Но, кажется, я знаю, как мы будем отмечать Рождество. Зачем сидеть в четырёх стенах у ёлки? Пойдём развлекаться во «Фламинго».

— Ты с ума сошёл? — вяло возмутился Данте. — Я не в силах дойти и до угла, не то что ехать в бордель и спать с девками.

— А по-моему тебе надо отвлечься. Клин клином. Ласки другой женщины и вино — лучшее лекарство от любовных переживаний.

Данте не знал как отвертеться, но так был измучен, что мечтал забыть обо всём хотя бы на пару часов.

— Ну хорошо, — согласился он. — Поедем.

К вечеру, принарядившись, приятели оседлали Алмаза и Лимончика и прибыли на улицу Баррьо де Грана. Данте еле стоял на ногах, поэтому всю дорогу Клем следил, дабы он не вывалился из седла.

Улица сверкала рождественскими украшениями так, что они перекрыли пурпур фонарей. Данте затошнило — воспоминания окутали его дурманом. Прошлое Рождество они с Эстеллой отмечали вдвоём, нежась в объятиях друг друга. Как же он был счастлив тогда! Он думал, что это навсегда, но любовь её рассеялась как дым. Их было двое, а теперь он снова один и вынужден искать утешения в объятиях бордельных девиц.

Всюду слонялись ярко разукрашенные женщины. Свистом и возгласами заманивали они мужчин в свои сети, а огромные окна домов, где горел алый свет и на подоконниках восседали полуобнажённые девицы, были украшены веточками омелы и колокольчиками.

«Фламинго — дом наслаждений» — так гордо звучало название двухэтажного домика с розовым фламинго на крыше и кустами лайма вокруг. Сюда и вошли наши герои.

Публика едва начала собираться. Неприятно-красный цвет стен бил Данте по глазам. Девицы кучками толпились по всему периметру залы, сидели на бархатных креслах и пуфах или бродили между полупустыми столиками, куря сигары и трубки, покачивая бедрами и голодными глазами высматривая клиентов. Одетые идентично — в корсеты, чулки и короткие юбочки разных цветов или панталоны с рюшами — издали они походили на тропических бабочек.

Донья Нэла, хозяйка заведения, — дама строгая, поджарая, лицом напоминавшая рыбу, важно гуляла по зале, проверяя всё ли в порядке. Основная масса клиентов всегда появлялась после десяти вечера, а сейчас было четверть девятого, да к тому же Сочельник — семейный праздник — и хозяйка, не будучи уверена, что народ привалит, нервничала.

Клем потащил было Данте к дальнему столику, но тот сел за столик, что расположился у бара. Клему пришлось смириться. Тут же к ним подлетела конопатая девица со вздёрнутым кверху носом — она отвечала за напитки.