Жало белого города

Нас было две пары, он проводил церемонию, что-то вроде древнего обряда, о котором вычитал в признаниях грешников, осужденных на аутодафе в Логроньо. Мне они не казались чем-то правдоподобным – большинство показаний получали под давлением, если не под пыткой. В большинстве свидетельств испуганные грешники отвечали то, что, по их мнению, должны были говорить, чтобы угодить святой инквизиции. Фантазии человека XVII века, а не реальные факты. Но Травка все понимал буквально. В итоге мы сняли одежду, взялись за руки, он положил эгускилоры на пол и заставил нас выпить какую-то смесь. А потом начался кошмар.

– Что за кошмар?

– От его пойла нас парализовало, начались галлюцинации. Думаю, на нас повлияла жуткая атмосфера пещеры, но это был самый чудовищный эксперимент, который случался со мной в жизни. Руки и ноги не шевелились, однако я непостижимым образом оставался в сознании. На границах моего поля зрения я замечал тени, присутствие каких-то существ, хотя точно знал, что там никого не было, я чувствовал себя очень слабым, уязвимым, не мог шевельнуться, а они в этот момент казались мне очень грозными… Если быть справедливым к прошлому, они действительно были жуткие. Я боялся, что мои легкие также парализует и я умру от удушья. Все это длилось несколько часов. Он первый смог пошевелиться. Мы по-прежнему лежали на полу, не в силах шевельнуть ни единой мышцей, а он бродил между нами со своими песнопениями. Клянусь, в это мгновение я хотел…

– Убить его?

Тасио глубоко вздохнул, но не попался.

– Этот эксперимент чуть нас не убил. Едва сумев подняться, девушки и я оделись и вернулись в машину. Я не хотел ничего больше о нем знать. И когда он написал мне эти письма, которые сейчас лежат перед тобой, я ни на одно из них не ответил.

Письма лежали по ту сторону защитного стекла.

– Они мне понадобятся, – сказал я.

– Письма твои. Мне они не нужны. В них ты убедишься в том, каким прогнившим может быть человеческий разум.

Я посмотрел на часы – было уже поздно, – поднялся и простился с Тасио.

– Что ж, очень благодарен тебе за историю. Через два дня тебя освободят. Мы еще увидимся?

– Ты спрашиваешь, не сбегу ли я? – Он улыбнулся.

– Я всего лишь хочу узнать, что мне делать, если мне от тебя понадобится еще что-нибудь… неофициально.

– На этот раз я не облажаюсь, я отсидел большую часть срока за то, чего не сделал, но мне сорок пять, и я все еще могу наслаждаться чем-то вроде жизни, когда выйду окончательно, – сказал он, словно мои сомнения его обидели.

– Думаю, не о таком освобождении ты мечтал.

– Не совсем так. Я ни о чем не мечтал и ничего не ждал. Сейчас вся Витория ненавидит меня из-за Лидии. Вряд ли я смогу разгуливать по улицам так, как собирался все эти двадцать лет. Но возвращаясь к твоему вопросу, Кракен: ты отлично знаешь, как меня найти, если тебе приспичит. Ничего такого, чего ты раньше не делал бы.

Сказав это, Тасио поднялся, сделал жест надзирателю, стоявшему у дверей зала свиданий, и исчез.

Выйдя из тюрьмы, я набрал номер напарницы. Мы договорились увидеться напротив Нового собора. Мне не нужны были свидетели того, о чем мы собирались поговорить.

Мы встретились возле площади Ловаина. Лица наши были невозмутимы. Беззаботные блузы продолжали скакать по улицам под веселые звуки оркестра.

– Как странно: после всего, что случилось ночью, люди веселятся как ни в чем не бывало, – сказал я. – Не лучше ли для всех отменить эти праздники?

– Возможно, в этом и заключается истинный смысл обычаев, местных праздников, важных календарных дней. Жизнь продолжается, несмотря на катастрофы, смерти и войны… Возможно, таково учение наших предков: праздники не отменяются. Что бы ни случилось, надо по-прежнему веселиться в ночь Сан Хуана [46] , Рождество, Святую неделю, дни рождения и памятные даты, – задумчиво ответила Эстибалис. – Давай-ка тут посидим.

46

Праздник рождения Иоанна Крестителя, ночь с 24 на 25 июня. Праздник, в котором тесно переплетены языческие и христианские традиции.

На улице Магдалены был маленький парк, расположенный чуть в стороне от прогулочных маршрутов, и посетителей в нем почти не было. Зато была секвойя высотой в сорок два метра, и чтобы ее обнять, требовалось пять человек. Эстибалис показала мне этот тихий уголок два года назад, когда слово «напарники» начало обретать больший смысл, чем «коллеги», и я перестал видеть в Эсти лишь знакомую из тусовки моей покойной жены.

Мы уселись на нашу скамейку. Отзвуки праздника были здесь почти не слышны и казались воспоминанием. Я не знал, как начать разговор.

– Эсти, я от Тасио. Вряд ли тебе понравится то, что он мне рассказал, но я предпочитаю поговорить сначала с тобой и только потом сообщить начальству.

– Боже, это худшее вступление к плохим новостям, которое я когда-либо слышала… Ладно, не тяни.

«Была ни была», – решил я.

– Помнишь эпизод в Сугаррамурди, о котором нам рассказывал Игнасио Ортис де Сарате у себя дома?

– Да, разумеется.

– Сегодня Тасио рассказал мне ту же историю со своей точки зрения. Он рассказывал о наркотике, который парализовавшем его на несколько часов. Таинственный человек, который угостил его этим зельем, был твой брат, Эстибалис.

– Что?

– Ты знала, что твой брат дружил с Тасио?

– У Энеко своя жизнь. Я никогда не следила за тем, с кем он дружит, особенно в юности.

– Он уже тогда был барыгой, Эсти. Доставал наркотики и продавал их другим. Мы все про это знали.

– И это всё, что у тебя есть, Кракен?

– Нет, не всё. У меня есть человек по прозвищу Эгускилор – как логотип наших с тобой преступлений. У меня есть некто, кто живет благодаря эзотерике и во имя нее. У меня есть тип, который писал Тасио восторженные письма, когда тот только попал в тюрьму, а сейчас превратился в его самого активного фаната в «Твиттере». У меня есть человек, который оказался вчера на месте преступления через минуту после того, как были обнаружены трупы, и который первым слил изображения убитых в интернет.

Эстибалис сжала челюсти.

– А ты знала про это, но ничего мне не сказала, – продолжал я. – Ты знала, что аккаунт в «Твиттере» принадлежит ему.

– При чем тут аккаунт? Были и другие пользователи, которые выложили фотографии, однако их ты ни в чем не обвиняешь.

– Эстибалис, у нас скопилось слишком много очевидных фактов. Лучо рассказал мне, что в прошлые выходные твой брат решил заехать в пещеру Сугаррамурди, что он рассказывал о двойных убийствах, и все удивились тому, как возбуждала его эта тема.

– Да, Кракен, таков Энеко. Человек крайностей: либо все, либо ничего. Он высказывается слишком откровенно, у него нет фильтров между мыслями и словами. Он непростой человек, но…

– Дай договорить, Эсти. Мне это так же сложно, как и тебе. В моем списке есть и другие пункты: Энеко умеет обращаться с пчелами, в вашем доме в детстве были ульи, и, как ты говорила, занимался этими ульями в основном он, потому что ты боялась, что пчелы тебя укусят.

– Это не превращает его в серийного убийцу.