"Фантастика 2025-92". Компиляция. Книги 1-26
Шрифт:
— Поднимемся, — предложил Софроний, я не стал сопротивляться. Хуже, чем сейчас, быть уже не могло — во всяком случае, я искренне на это надеялся.
Внутри белых стен было тихо, сумрачно и немного пыльно. Вверх уходила винтовая лестница, установленная вокруг центрального столба. На самом деле, сооружение было довольно просторным: центральный столб состоял из поставленных одна на другую комнатушек, или келий — в них виднелись каменные топчаны, тусклые образа на стенах и узенькие окошки, которые смотрели не на улицу, а внутрь башни. Бойницы, — понял я. — Если на лестницу ступит враг, те кто забаррикадируются
— Вот здесь я и живу, — махнул рукой на одну из келий Софроний. Кроме каменного ложа, в комнатке стоял массивный табурет, на котором стопкой лежало несколько книг. Ещё с десяток ютились на узкой полочке, приколоченной к стене. — Отец Кондратий, памятуя о моём пристрастии к учёбе, разрешил держать библиотеку и учить деревенских ребятишек — тех, кто сами изъявят желание…
Я вспомнил деревенского оборотня.
— Так это ты Гришке Плиния подсунул?
— У него аналитический склад ума. Его развивать надо, а вместо этого… — парень дёрнул острым носом и отвернулся.
Мы вновь начали подниматься. Ступени были основательные, широкие, хотя идти приходилось гуськом: места между стеной колокольни и внутренней башней было довольно мало — на одного человека.
С каждой ступенькой мне становилось легче дышать. Боль уходила, утихала, словно угли залили прохладной водой. Время от времени я закрывал глаза, чтобы увидеть плетения силы, и с удивлением понимал, что башня словно купается в этой энергии, сами стены пропитаны ею. Вера монахов истекала из каждой каменной поры, из всех щелей, струилась вниз по ступеням, как ручей — и она больше не жалила.
— Что случилось? — спросил я, когда мы с иноком остановились перед выходом на деревянную площадку. Я уже слышал пение ветра, и негромкое поскрипывание деревянных досок под его напором.
— Тебе приходилось обжечь палец, и сунув ожог под горячую воду, пережить взрыв дичайшей боли, а затем — полное онемение?
— Думаешь, у меня произошла адаптация?
— Что-то вроде того. Подойдя к центру силы, ты должен был или сломаться, сгореть, или привыкнуть.
— Это ты сам придумал? — вдруг меня снова охватило раздражение. Как он смел решать, жить мне или умереть?
— Я был уверен, что ты справишься.
Казалось, сейчас Софроний протянет руку и покровительственно похлопает меня по плечу. Но он всего лишь распахнул дверь на открытую площадку.
Сначала я обомлел от ветра и простора. Остров был, как на ладони — пушистая меховая шапка посреди гладкой водной глади. Мне представился стеклянный голубой шар, где сверху — небо, а снизу — вода, а в центре, на крошечном пятачке — мы с Софронием…
Я не сразу понял, что мы не одни.
Площадка на вершине колокольни имела восьмиугольную форму. Никаких колоколов здесь, правда, не было, зато в каждом из восьми углов, на низком стульчике, сидели монахи.
Совсем, как в Клетке… — пронеслось в голове.
На коленях у монахов лежали толстые талмуды, исписанные, по-моему, церковнославянской вязью. Губы шевелились, глаза не отрываясь бегали по буквицам, а пальцы жили своей собственной, отдельной жизнью.
Здесь мне даже глаз прикрывать не потребовалось, чтобы увидеть, как та самая огненная колючая проволока выходит из-под пальцев читающих…
— Что это? —
спросил я шепотом у инока.— Можешь говорить нормально. Они всё равно ничего не слышат, — инок прошел меж двух монахов и выглянул наружу, перегнувшись через резные перильца.
И правда: монахи — старый и седой, как дед Мороз, а другой совсем пацан, такой же, как Софроний — даже не пошевелились.
— Это транс, — сказал инок, глядя вдаль, на что-то, видимое ему одному. — Они читают Псалтирь.
Каждый экземпляр — раритет, написанный от руки, — определил я. — На вид — очень древние.
— Они хранят остров от древнего зла, — теперь догадка казалась очевидной. — Их плетения… Они не дают злу вырваться на волю.
— Моя смена начнётся с заходом солнца, — кивнул Софроний. — Длится она двенадцать часов, без перерывов на обед, чай и туалет. Это похоже на сон, в котором ты всё равно устаёшь, словно и не спишь вовсе. И всё, что там, во сне, происходит — случается и наяву, но только с тобой одним.
Сразу вспомнились навки, бой с василиском и утопленники.
— Я знаю, о чём ты говоришь.
— Я знаю, что ты знаешь, — криво улыбнулся инок. — Иначе я бы тебя сюда не привёл, — отвернувшись к горизонту, он продолжил: — Мне кажется, я здесь уже десять лет. Жизнь — не жизнь, а одно лишь служение.
— Кажется? — переспросил я.
— На самом деле — два года, — инок смотрел на озеро так, словно испытывал отвращение.
— И у меня тоже самое, — я подошел к самым перилам. От высоты и простора невольно закружилась голова. — Шеф говорит, что мы прибыли вчера, а по моим ощущениям прошло дня три, или четыре…
— Просто для нас время течёт по-другому. Всё дело в ключевых точках. Для меня это — келья. Просыпаюсь к заутрене, вечером — смена. И так — каждый день. А как у тебя?
— Спальня в тереме. Каждый раз меня будит семнадцатилетняя девчонка.
— Хорошенькая?
— Не без того.
— Значит, тебе повезло больше, чем мне.
Инок отлепился от перил и пошел к двери на лестницу. Взглядом позвал меня…
— А ты тоже сражаешься с чудовищами? — спросил я, спускаясь за ним.
— В-основном, с бумажными, — чернец передёрнул плечами.
— Это что? Ловушка? Подстава такая? Ловят людей и заставляют крутиться в этой временной петле?
— Это дар, — отрезал инок. — Ему нельзя сопротивляться.
— Но ты можешь уйти, — сказал я в спину Софронию. — Сесть на пароход и вырваться из этой петли…
— Наверное, — чернец пожал тощими плечиками. — Только какой смысл?
— Вот ты где! — как только мы с иноком вышли из колокольни, на меня, как коршун, налетел Алекс. — Ищу тебя, ищу. Думал уже пепел веничком собирать…
— Всё в порядке, — сдержанно ответил я.
Значит, шеф обо мне беспокоился, — мысль была не лишена приятности. — Но всё равно без малейшего сомнения привёз сюда, на святую землю…
— Интересный ты человек, рядовой Стрельников, — из-за угла широкими шагами вышел отец Онуфрий. — Мне ещё в учебке так показалось: на вид — полный ботан. Но стержень имеется.
— Я уже не человек, — почему я его до сих пор боюсь? — И не рядовой.
— Это Господь рассудит, во время Страшного суда, — добродушно улыбнулся сержант Щербак. — А пока что, перед Богом, мы все рядовые.