Кукомоя

С сомнением покосившись на кадушку, Антон заметил рядом на полу помятое ведро и ковшик, висящий на настенном крючке. Спросить, имеются ли здесь удобства, необходимые для жизни, ему было неловко, но потом он заметил темный проем в стене и, вооружившись фонарем, отправился проверять свою догадку. Там действительно оказался сортир, устроенный по типу деревенского туалета – просто яма в полу, прикрытая толстой деревянной крышкой. Выглядело это сооружение довольно жутко, и казалось, что из-под крышки вот-вот выберется некое демоническое существо вроде Голлума из «Властелина колец», но радовало хотя бы то, что оттуда не воняло: либо этой ямой давно не пользовались по назначению, либо она была очень глубокой.

Когда Антон вынырнул из тесного закутка обратно в комнату, Поля топталась у двери, явно собираясь уходить.

«Вижу, что тебе тут не нравится, – заметила она с виноватой улыбкой. – Зато у нас очень хорошие, добрые люди. Скоро ты привыкнешь, и убежище станет для тебя родным домом».

«Бедная девчонка, она просто не видела другой жизни, – подумал Антон. – Я обязательно вытащу ее отсюда!» Ему хотелось завести разговор о совместном побеге, но он не знал, с чего начать, и замялся, подбирая слова. В этот момент голос Поли проник в его разум, отодвинув все его мысли на дальний план:

«Располагайся, а мне пора. Свечи и спички найдешь в шкафчике над сундуком. Спичек мало, мы стараемся их не тратить и зажигаем новые свечи от догорающих. В сундуке есть запасные одеяла и подушки. Спокойной ночи». – Она посмотрела на него с такой нежностью, что все его неприятные впечатления утратили свою значимость: не важно, что комната похожа на склеп, ведь он не собирается здесь жить. Главная задача – выбраться отсюда, желательно без увечий, и забрать с собой свою лесную чаровницу. Для этого ему понадобятся силы и ясная голова, а значит, нужно выспаться.

Правда, когда дверь за Полей закрылась и Антон остался один, у него возникло чувство, будто его замуровали заживо. Он вытащил из ниши матрас, расстелил его на сундуке и улегся сверху, завернувшись в одеяло. Мысль о том, что над ним нависла огромная толща земли, не давала расслабиться. Представилось, что потолок вот-вот рухнет и комната-склеп, превратится в могилу.

Антон натянул одеяло на голову и затих, с тоской думая о том, что жизнь в таком месте, как это, куда хуже смерти. Почему люди добровольно хоронят себя в сырых катакомбах, лишь изредка выбираясь на свет Божий? Что заставляет их опускаться во мрак, отказываясь от полноценной жизни и нормального человеческого общения? С теми, кто родился здесь, все ясно: им нечего терять и не с чем сравнивать. Но как понять остальных? Очень похоже на колдовство! Антону вспомнились слова Поли:

«Мы никого не заманиваем и не губим! Ведь и ты сам пришел!»

Антон не знал, как она отнесется к тому, что он не собирается задерживаться здесь надолго и пришел, чтобы забрать ее отсюда. А ведь если она откажется от его плана, он не сможет уйти один и пополнит ряды птицеголосых. Может быть, и с другими, пришедшими извне случилось то же самое: они были околдованы, и это колдовство называется любовью? Но разве можно полюбить человека, которого почти не знаешь? Откуда взялось это странное чувство, что он и Поля созданы друг для друга? Почему его так тянуло к ней, и жизнь стала не в радость? Ведь он прекрасно жил без нее раньше, а увидел – и кажется теперь, будто они были вместе всегда, даже тогда, когда он еще не был Антоном, а она не была Полей, когда они оба вообще не были людьми и составляли единое целое, являясь частью всего мироздания.

Зародившийся трепет в душе Антона угас, задушенный голосом внутреннего скептика: «Хватит выдумывать и мусолить всякие глупости! Если будешь продолжать в том же духе и снова не выспишься, у тебя не хватит сил, чтобы спасти себя и свою вечную любовь!»

Под это монотонное брюзжание Антон незаметно для себя уснул.

*****

Ему приснилось розоватое утреннее солнце, встающее над макушками берез. Птичье щебетание неслось отовсюду, похожее на журчание множества быстрых ручьев. Иногда в него вклинивалось сорочье стрекотание, режущее слух. Сороки все портили. Они взмывали над лесом черно-белыми бумерангами и стрекотали все громче, так, что вскоре других птиц уже нельзя было расслышать. Антон попытался уйти от них подальше, но они полетели следом за ним, закружили над его головой и, снижаясь, стали стрекотать прямо в ухо. Замахав на них руками, Антон прогнал не только сорок, но и сон, однако стрекотание странным образом не утихло.

В первую секунду после пробуждения Антон не понял, где находится и почему так темно, а когда его взгляд сфокусировался на крошечном огоньке свечи, догоравшей в свечном фонаре, воспоминания хлынули в его голову безудержной лавиной, и он почувствовал себя мелкой букашкой, затерянной в земных глубинах.

Стрекотание доносилось из-за неплотно прикрытой двери, которая осталась незапертой. Там вовсю кипела жизнь: обитатели «убежища» сновали по коридорам, спеша по своим повседневным делам. Внезапно дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели на небольшом расстоянии от пола показались два блестящих глаза. За дверью послышалась возня, раздался детский смех, а затем дверь открылась шире. Из-за нее высунулась всклокоченная голова ребенка лет пяти с нахальным выражением на чумазом лице – освещение не позволяло определить, мальчик это или девочка. Увидев Антона, ребенок показал ему язык и скрылся, громко хлопнув дверью. Антон отметил про себя, что язык у ребенка на месте. «Какие бы ужасы тут ни творились, но детей они, по крайней мере, не мучают», – подумал он с некоторым облегчением.

Внезапно по стенам и потолку запрыгали черные тени – огонек свечи забился в предсмертных судорогах, грозя вот-вот угаснуть. Антон пошевелился, спеша подняться, и тело заломило от долгого лежания на твердой поверхности: оказалось, что во сне он сполз с сундука вместе с одеялом и спал на каменном полу. Вспомнив слова Поли о том, что в настенном шкафу есть запас свечей, Антон открыл дверцу шкафа и, пошарив там, обнаружил большую коробку со свечами. Установив новую свечу внутри решетчатого купола фонаря, Антон отправился к кадушке в углу. Вода в ней была мутноватой, возможно, из-за каких-то примесей, ею даже умываться не хотелось, не то что пить, но выбирать не приходилось. Завершив водные процедуры и причесавшись растопыренной пятерней, Антон собрался было выйти на разведку и оглядеться, но столкнулся в дверях с Полей. «Скорее, мы опаздываем на церемонию утреннего приветствия! – взволнованно сообщила она и, окинув его оценивающим взглядом, указала на черную хламиду, висевшую на крючке у двери. – Надень это, если не хочешь, чтобы мне из-за тебя влетело!»

Церемония утреннего приветствия проходила в резиденции Матери-Страдалицы, где Антон побывал накануне. На этот раз в просторном зале было тесно: люди стояли там плотными рядами. Их оказалось неожиданно много – вероятно, на церемонию собрались все обитатели «убежища». Женщин было заметно больше, чем мужчин, и все они, даже самые взрослые, выглядели гораздо моложе Матери-Страдалицы. В первых рядах перед троном стояли те, кто постарше, а молодежь замыкала ряды. Детей Антон не заметил: вероятно, их не допускали на церемонию во избежание суеты. Мужчин можно было пересчитать по пальцам, и все они давно вышли из юного возраста. Это показалось Антону странным, складывалось впечатление, что либо из числа мужчин пригласили только избранных, либо мужчины в «убежище» не приживались. Решив, что позже попытается расспросить Полю о причинах такого дисбаланса, он сосредоточился на фигуре Матери-Страдалицы, появившейся из-за ширмы. Все присутствующие разом опустились на колени и хором прощебетали что-то.

Хозяйка обители, похожая на печальную птицу, проследовала к своему трону и, угнездившись там, огласила пространство зала утробным ревом болотной выпи. Тотчас к ее голосу присоединились голоса присутствующих.

«Повторяй за мной!» – раздался в голове Антона требовательный голос Поли. Антон хотел было возразить, что у него ничего не получится, но Поля опередила его: «Делай, как сможешь. Тебе все равно придется этому научиться». Поймав на себе уничтожающий взгляд обернувшейся к нему женщины, стоявшей перед ним, Антон решил последовать совету Поли. Вытянув губы трубочкой, он начал подражать остальным, удивляясь звукам собственного голоса. Украдкой он разглядывал людей, стоявших по обе стороны от него, и некоторые казались ему знакомыми – возможно, это были жители поселка, пропавшие в последние годы, и он видел их раньше. Внезапно его взгляд выхватил из толпы фигуру деда Петра, и внутри кольнуло от обиды: ведь дед даже виду не подал, что узнал своего внука, будто лишился не только языка, но и памяти. Может быть, просто дед стыдился смотреть ему в глаза? Интересно, а он знает, что баба Тоня умерла? Должен знать, ведь Поля говорила, что обитатели «убежища» иногда совершают вылазки в поселок, и дед наверняка заметил бы, что его дом пустует, а может, и могилу бабушки на кладбище нашел. Рядом с дедом Петром выводила трели миловидная женщина лет пятидесяти, чем-то напоминавшая Антону Ленку – возможно, это была ее мать, та самая Анна, которая, по слухам, закрутила роман с его дедом, будучи замужем за другим мужчиной, а потом ушла в лес умирать, узнав, что ждет ребенка не от мужа. Если все это правда, значит, Анне действительно повезло, ведь даже такое мрачное место, как «убежище», все же лучше, чем могила, где Анна лежала бы вместе с не родившимся ребенком, которым, как догадывался Антон, была его Поля.

По словам Поли, Анна давно заманивала деда Петра в обитель Матери-Страдалицы, общаясь с ним на так называемом «языке любящего сердца», и в конце концов дед поддался ее чарам. Ужасно, что он бросил бабу Тоню одну, но, возможно, эти чары были столь сильны, что сопротивляться им обычному человеку оказалось не под силу. Поля упоминала, что способность говорить на «языке любящего сердца» – это особый дар, которым Мать-Страдалица наделяет своих послушниц (или кем там они ей приходятся). Антон с сомнением посмотрел на хозяйку обители, самозабвенно солировавшую в этом птицеголосом ансамбле. Глядя на нее, трудно было представить, что ей вообще известно такое понятие, как любящее сердце: уж слишком холодными и пустыми казались ее дьявольские глаза. Если глаза – зеркало души, то душа ее, должно быть, похожа на выжженную землю, безучастную к любому зернышку, способному прорасти живым человеческим чувством.