Кукомоя

Как ни странно, едва он это сделал, страх сразу исчез, а сил как будто прибавилось – возможно, этот эффект возник из-за выброса адреналина в кровь. Антон не раз замечал за собой подобное: если опасности нельзя было избежать, страх отступал под натиском нарастающего исступления.

Извиваясь червяком, Антон быстро продвигался в глубь подземного хода и вскоре заметил, что тот достаточно широк для того, чтобы встать на четвереньки. Посветив телефоном вокруг себя, Антон обнаружил, что узкий лаз превратился в тоннель, в котором вполне можно выпрямиться в полный рост. Он поднялся на ноги, стряхнул с колен прилипшие комья сырой земли и зашагал дальше, двигаясь на ощупь, чтобы сэкономить заряд телефона на будущее и раньше времени не выдать своего присутствия обитателям «убежища». Пучок света, заметный издалека, стал бы предупредительным сигналом для кукомой, а это было Антону совсем не нужно. Он хотел первым заметить их и шел, всматриваясь во тьму и обратившись в слух, однако глухую тишину нарушал лишь звук его собственных шагов.

Какое-то время под ногами чувствовался крутой уклон, но потом пол тоннеля выровнялся и стало легче идти, зато воздух потяжелел из-за недостатка кислорода. Тоннель все не заканчивался. Судя по ощущениям, пройдено было примерно столько же, сколько составляла дорога от поселка до церкви, и Антону казалось, что вектор его движения был направлен туда же. От сырости одежда потяжелела и стала колючей, а тоннелю не было конца и края: иногда Антон останавливался и направлял вдаль луч света, перед ним представала одна и та же картина, словно он вообще не сдвигался с места. В конце концов тоннель все же закончился, и это не принесло Антону облегчения, потому что, посветив вдаль в очередной раз, он разглядел там глухую стену. Тупик!

От разочарования он рухнул на колени как подкошенный и уткнулся лбом в сырой земляной пол. Неужели Поля его обманула? Но зачем? Не может этого быть! Скорее всего, в темноте он не заметил бокового ответвления. Антон поднялся, дошел до глухой стены, в которую упирался тоннель, и при свете телефона принялся разглядывать боковые стены.

Почти сразу он увидел дверь. Ее вид вызвал в его воображении ассоциацию с дверью средневековой темницы: толстое ржавое железо с круглыми заклепками по периметру и квадрат смотрового окошка величиной с ладонь. Дверная ручка была покрыта царапинами, похожими на следы от когтей. Добровольно входить в такую дверь желания не было, но, преодолев страх, Антон все же решился и занес руку, чтобы постучать. В этот момент на глаза ему попалась веревка, свисавшая сбоку. Он дернул за нее и замер в ожидании. Спустя пару секунд откуда-то из недр подземелья донесся звон колокольчика, а примерно через три минуты за дверью послышалось шуршание, и квадратное окошко открылось с глухим щелчком.

Оттуда на Антона взглянули темные недобрые глаза. Они подвигались из стороны в сторону, оглядывая видимое пространство тоннеля, потом уставились на Антона в упор, изучая, а спустя мгновение моргнули и исчезли; при этом у Антона возникло чувство, что его узнали. За окошком, освещенным дрожащим желтоватым светом, показалась часть стены, покрытой бугристым слоем серой штукатурки с проплешинами кирпичной кладки. По стене скользнула вереница теней в виде человеческих фигур, следом раздалась череда звуков, похожих на птичий щебет, но не такой мелодичный, какой издавала Поля, – этот больше напоминал сорочье стрекотание. Лязгнули, отпираясь, дверные засовы, и дверь со скрипом отворилась, однако вместо того, чтобы войти, Антон попятился при виде нескольких мужчин сурового вида, закутанных в черные балахоны до пят. Они стояли, выстроившись полукругом, посреди небольшого помещения с низким сводчатым потолком, и заполняли собой почти все пространство. Лицо одного из мужчин показалось Антону знакомым, и, вглядевшись, он действительно узнал его, причем в момент узнавания испытал настоящий шок.

Это был дед Петр.

Он почти не изменился с тех пор, как Антон видел его в последний раз, разве что лицо стало неестественно бледным и сливалось по цвету с обрамлявшими его длинными волосами, грязно-белыми, как подтаявший снег. Дед поднял руку и жестом пригласил его войти. Антон не сдвинулся с места, все еще пребывая в ступоре. Через некоторое время от группы людей отделился мужчина, стоявший с краю, и, приблизившись к двери, начал закрывать ее.

– Подождите! – опомнившись, воскликнул Антон, и все разом зашипели на него, а дед Петр приложил палец к губам – известный жест, призывающий к молчанию.

Антону пришлось сделать над собой усилие, чтобы переступить порог «убежища»: желание сбежать чуть было не одержало верх над желанием увидеть Полю. Люди расступились, пропуская его внутрь, и дверь захлопнулась за ним со звуком, похожим на выстрел. Дед Петр снял с настенного крючка фонарь, в котором трепетал огонек свечи, и нырнул в арочный проем, темневший на противоположной от двери стене. Кто-то с силой подтолкнул Антона к этому проему, и ему пришлось пригнуться, чтобы не врезаться лбом в стену. Очутившись в узком коридоре с такими же оштукатуренными стенами, Антон последовал за маячившей впереди фигурой деда Петра, окруженной ореолом сияния, созданным светом фонаря, который дед нес в приподнятой руке. Пахло плесенью и сырой известкой. Куски отслоившейся штукатурки хрустели под ногами, как ледяная корка на осенних лужах, и было по-осеннему промозгло.

Коридор петлял, поворачивая то в одну, то в другую сторону, и вскоре распахнулся анфиладой залов, отличавшихся от горных пещер лишь оштукатуренными сводами и грубыми заплатками запертых дверей. Горящие свечи в напольных подсвечниках отбрасывали оранжевые отблески на стены, покрытые какой-то росписью, похожей на роспись в церковных храмах: иногда в пятне света угадывались лики святых с желтым нимбом вокруг головы, ангелы с крыльями или седобородые старцы со священными скрижалями в руках. Роспись выглядела очень древней, нечеткой и расплывшейся, отчего казалось, что лики святых, ангелов и старцев искажены злыми гримасами и тронуты тленом. С потолка иногда капало, а воздух был холодным и спертым.

Антона слегка замутило от мысли, что он попал в церковный склеп, и двери в залах – это усыпальницы с останками церковных служащих, но в какой-то момент одна из дверей приоткрылась, и в проеме показалось чье-то бледное лицо. Оттуда донесся возглас, прозвучавший, как уханье филина. Дед Петр повернулся на звук, что-то прострекотал по-сорочьи, и дверь закрылась с глухим стуком. Антону вспомнились слова Поли о том, что в «убежище» существовал обычай отрезать языки всем, кто приходил туда из внешнего мира: «Нам нельзя говорить по-человечески. За нарушение этого правила у нас отрезают язык!»

«Каким же надо было быть безумцем, чтобы добровольно спуститься в эту преисподнюю!» – подумал Антон, поднимая взгляд к сводчатому потолку: многое бы он отдал за то, чтобы вместо серой штукатурки увидеть над собой небо – сейчас оно, должно быть, усыпано звездами. Спустя секунду этот приступ малодушия сменился страхом за Полю: нужно как можно скорее вызволить ее из этого ужасного места!

Наконец, долгое путешествие по подземным лабиринтам завершилось, и они вышли в просторный зал, где могло уместиться с десяток залов, составлявших анфиладу. Несметное множество свечей в подставках, выстроившихся вдоль стен, давало столько света, что для тьмы не нашлось места даже в самых дальних углах. Убранство зала хорошо просматривалось, а посмотреть здесь было на что. Посреди небесно-синего потолочного свода, в окружении ликов святых, сияла двумя ярусами свечей кованая люстра в затейливых завитках. Под люстрой, на каменной площадке, возвышавшейся над полом примерно на полметра, поблескивал лаком массивный деревянный трон, покрытый искусной резьбой в виде птиц и цветов. За троном, на некотором расстоянии от стены, высилось сооружение, похожее на ширму, на деревянной поверхности которой была вырезана и выкрашена в черный цвет фигура женщины с крыльями вместо рук. Ее голову венчал золотой нимб. Над нимбом угадывалось два ряда букв: в верхнем ряду их было всего четыре, а в нижнем буквы складывались в два слова.

Люди, сопровождавшие Антона, остановились перед троном, выстроившись полукругом, а дед Петр, который с момента встречи не удостоил внука ни единым взглядом, обошел трон и скрылся за ширмой. Оттуда донеслось треньканье колокольчика, похожее на то, которое услышал Антон, дернув за веревку у двери в «убежище». Треньканье смолкло, дед Петр вышел из-за ширмы и вернулся к своим соратникам. Воцарилась тишина, потянулись минуты томительного ожидания, когда ничего не происходило, но явно должно было вот-вот произойти, судя по напряженным взглядам присутствующих, устремленным к ширме. Все они точно чего-то ждали и, похоже, нервничали.

Антон тоже уставился на ширму и вновь заинтересовался надписью над нимбом женщины-птицы. Всмотревшись повнимательнее, он прочел ее. Там было написано:

«Обитель Матери-Страдалицы»

В этот момент из-за ширмы донесся звук медленных шаркающих шагов. Дед Петр, а за ним и его соратники, опустились на колени и, свесив головы, уставились в пол. Поразмыслив, Антон на всякий случай последовал их примеру, но голову не склонил, желая увидеть того, кому предназначались такие почести.