Луна 84

Джай, нахваливаемый всеми, идет на четвертый этаж, и его подъем сопровождается рукопожатиями и хлопками по спине и плечам. Он, кажется, даже толком не вспотел. Стоун гадает, что движет тайцем, не принадлежащим ни к одному клубу. Зачем ему подвергать жизнь опасности? Чтобы понравиться Брауну и не оказаться неудачником с пулей в башке в Черный день?

Следующий бой менее интересен, о чем свидетельствует недовольный гул толпы. Парни размахивают руками, но ничего толком не происходит. Они вроде бы идут в размены, но делают это чересчур осторожно и расчетливо. Поэтому ни рассечений, ни гематом, ни крови, ни, как следствие, ора. Спустя десять минут после команды Брауна распорядитель отправляет бойцов обратно в камеры. Платы, вероятно, они не получат — и вряд ли укрепят репутацию таким выступлением.

Участники другого боя более активны. Возможно, из-за того, что соперники из разных клубов, но скорее потому, что предыдущее действо, мягко говоря, не понравилась начальству и кто-то теперь обязан отдуваться за вялое зрелище.

Поняв намек, парни сходятся в самом центре и остервенело лупят друг друга. Такой старт зрителям по душе. Они оживляются и снова вопят, подсказывают, каким именно способом нужно умертвить — ну или хотя бы отправить в нокаут — противника.

Побоище завершается так же быстро, как началось. Один из парней, схватившись за руку, кричит. Травмы нравятся толпе, а травмы, сопровождаемые криками, выводят представление на новый уровень восприятия, но, когда камера берет крупный план, часть зрителей разочарованно вздыхает. Мизинец парня — то ли вывихнутый, то ли сломанный — просто безвольно висит. Боец пытается его как-то вправить, но ничем хорошим это не заканчивается. Демонстративно сжав кулаки, насколько это возможно, он снова вступает в бой, чем радует абсолютно всех, но в следующем же размене вновь хватается за руку и признает поражение.

— Какое разочарование! Такой потрясающий бой! Противники достойны похвалы. Жаль, жаль… — сокрушается мистер Ульдерсани. Зрители вяло хлопают. В этот момент камера захватывает распорядителя боев — точнее то, как он, пожав плечами, смотрит на экран, позади которого не менее внимательно за зрелищем наблюдает начальник колонии. — Ну что ж. Четвертый и завершающий бой. Без сомнения, этого мы все и ждали. Павел Самсуров, известный вам как Дикарь, сразится с грозой «Мункейджа» Ханцем Роддофом! И если Ханц — частый гость наших побоищ, то Дикарь в последний раз выходил на поединок… Я даже не помню, когда это было. В любом случае зрелище нас ждет жестокое и захватывающее! Итак, я приглашаю Дикаря!

Стоун внимательно изучает русского. Тот все еще не проявляет интереса к происходящему. Может показаться, что он даже несколько уныл. Никак не реагирует на провокации: на угрозы убийства и оскорбления. Охранники нервно переглядываются. Если заряженная на насилие толпа захочет растерзать Дикаря, никто не сможет ее остановить. Гул, охвативший трибуны еще до того, как объявили Самсурова, продолжается, хотя распорядитель боев, пытаясь перекричать зрителей, уже приглашает на ринг его соперника. Сектор один явно не любит Дикаря, а вот Сектор два, напротив, выступает как его группа поддержки. Ободряющие крики девушек иногда пробиваются сквозь гомон первого сектора.

Когда эмоции наконец утихают, становится ясно: что-то идет не по плану. Мистер Ульдерсани, вскинув брови, смотрит в сторону столпившихся на первом этаже гладиаторов и не может понять причин промедления. Он лично подходит к представителям клуба. То ли благодаря направленным на собеседников высокочувствительным микрофонам, то ли благодаря тому микрофону, который сжимает распорядитель боев в руке, толпа слышит неразборчивое перешептывание, затем что-то похожее на возмущение ведущего. С несколько озадаченным лицом он возвращается в центр.

— Что за дерьмо там происходит? — бурчит Оскар.

— Что-то у гладиаторов… — предполагает Стоун, вглядываясь в агрессивную толпу, которая еще минуту назад орала громче всех, обещая разорвать Дикаря в клочья.

Мистер Ульдерсани снова обращается к экрану, который показывает его собственное растерянное лицо, и непонимающе пожимает плечами. Вероятно, ждет решения начальства. Прижав руку к уху — Стоун понимает, что у него там наушник, — он укрывается от камеры. Он будто оправдывается, а потом судорожно кивает, уставившись вверх.

Подняв перед собой микрофон, распорядитель боев делает паузу и после глубокого вдоха объявляет:

— Ханц Роддоф по не зависящим от него и от нас причинам не может выйти на бой… В соответствии с правилами мы активируем опцию замены бойца.

Спустя несколько секунд гробовой тишины толпа взрывается негодованием.

— Райан… — произносит испуганно Хадир.

Слегка дерганым шагом на ринг выходит Райан Зоффа. Парень выглядит крепким и вполне способным составить конкуренцию Павлу.

С трибун звучат выкрики:

— Так и думал!

— Ханц трус!

— Драться с Дикарем — это не безбилетников бить! — возмущается кто-то с третьего этажа, и Стоун слышит это не впервые.

Он замечает, как в заключенных зарождается семя сомнения, как бежит слушок, что Ханц попросту испугался. Новичок ошеломлен, ведь он не видит ничего особенного в Павле. Единственная разница, если сравнивать с большинством заключенных, — он выглядит старше их. И, вероятно, так и есть на самом деле. На лице морщины измученного человека, легкая щетина. Усталый вид, будто не спал уже несколько дней кряду. И немудрено — после такого интереса со стороны Ящера.

— Заткнись, идиот! — говорит кто-то снизу в ответ на утверждение о трусости Ханца. — Он его разорвет, и тебя тоже!

— Пошел ты!

Начинается толкотня, а затем и потасовка, но на балконе появляются охранники и, включив шокеры, быстро успокаивают дебоширов.

Стоун, следя за скучающим в ожидании боя Дикарем, пытается проанализировать всю полученную информацию об этом парне. Мистер Самсуров — еще одна загадка колонии. Учитывая самые разные способы тут погибнуть, как так получилось, что он все еще жив? Вполне возможно, он боец невероятного уровня или обладает какой-то природной силой, но у Ханца — горы мышц, и у того не было причин отказываться драться. Идеальный шанс выразить неприязнь всего клуба к одиночке через физическое насилие и, несомненно, упрочить свою репутацию.

Вместо этого Стоун становится свидетелем того, как эта же самая репутация пострадала. И репутация не только Ханца, но и гладиаторов в целом. Ты можешь годами ее зарабатывать, но один прокол рушит все — и в итоге безбилетники шепчутся, что один из сильнейших не выходит по трусости на бой. Подобная болтовня, естественно, вызовет сомнения в могуществе клуба, и эти сомнения — настоящее оружие в таком месте, как «Мункейдж».

Мистер Ульдерсани, до сих пор до конца не пришедший в себя от сорванной многообещающей драки, подзывает участников последнего боя в центр. Райан держится стойко, не отводит взгляд от противника. Ждет решительных действий со стороны Дикаря. Павел поднимает глаза на экран и смотрит будто сквозь него — ровно столько, чтобы все поняли, для чего он вышел. Точнее, кому будет посвящено это выступление.

— Однажды Браун его замочит, — бурчит Гарри. — Этот парень явно нарывается. Он всегда пытается задеть начальника.

— Тогда почему он жив? Я не могу понять, зачем он тут нужен?

— Издевается. Браун — гребаный садист. Ему просто нравится смотреть, как человек превращается в животное. Вот что происходит, — делится предположением Оскар.

— Судя по лицу Дикаря, еще непонятно, кто над кем издевается, — говорит Стоун.

— И кто превращается в животное, — добавляет Бенуа.

— Начали!