ЛЮБЛЮ

под утро ещё и газы пускать принялась. Выпустит, проснётся, спра-

шивает: «Ты спишь?». Я глаза закрою, притворюсь – вроде сплю. Ус-

покоится, заснёт и снова храпеть, газовать и снова: «Ты спишь?» и

опять храпеть. Вот всю ночь так. А ночь такая длинная была, что ду-

мал утро и не настанет. Думал – подохну. В полпятого сбежал, сказал,

что голубей кормить надо, а когда хватился, уже поздно было, не две

сотни за ночь, как обещали, а только одну дала. Пожадничала.

– Да, как же ты взял? – Спросил Максим, недоумевая.

– Я их не взял. Не взял бы. То есть – не просил. Она мне их в

карман сунула. А мне так плохо было, что отказываться не стал. Она

ещё и бутылку, ту, что с вечера открыла, дала. С собой унёс. Не сооб-

ражал ничего, спать очень хотелось. От неё на голубятню пошёл, не

домой же идти в таком виде. Проспал до шести, а в шесть Вольдемар

заявился. Он в окно меня с бутылкою видел. Пришёл и советует – вы-

пей, согреешься. Я же, как проснулся в шесть, так и трусился весь.

Колотило, словно на северном полюсе побывал. Ощущение было та-

кое, будто избили и снаружи и изнутри. Колотило так, что ни слова

сказать не мог. Ну, и выпил с Вольдемаром её вино. Вроде, на время,

лучше стало. А, потом только и помню, что сплю, проснусь, дам

Вольдемару на вино и опять сплю. Согреться хотел. Пил, чтобы от-

пустило. Ну, а дальше ты знаешь.

– Да, зачем ты пошёл?

– А, затем. Я же не знал, что плохо будет. Вот теперь узнал, в

другой раз не пойду. Давай Макс выпьем по чуть-чуть, не выливать

же, что в бутылке осталось.

– Ещё не напился?

– Ну, тогда не спрашивай. Тошнит от неё. Понимаешь, тош-

ни... – не договорив последние слова, Назар согнулся, беспомощно

прижал руки к груди и его снова вырвало.

– 267 –

– Говорила: «избалуешься, жениться надо», – продолжал он,

отплёвываясь, вытирая выступившие на глазах слёзы. – Ещё какую-то

чушь несла. Смотрит на меня своими поросячьими глазками и спра-

шивает: «И за что ты меня полюбил?».

– Ты что, в любви объяснялся?

– Да, нет. Выдумала, – замялся Назар и, опустив глаза, стал ви-

лять. – Или «любишь» говорила? Не помню. По-моему, спрашивала

так: «За что ты меня любишь?». А, что тут ответишь?

– И, что ты сказал?

– За доброту, говорю.

– Да ты, может, и в самом деле влюбился, – засмеялся Максим.

– Смейся. Я бы посмотрел, что бы ты на моём месте делал.

– Я бы не пошёл, – перестав смеяться, резко ответил Максим.

В тот самый момент, когда Назар рассказывал ему о мерзостной

ночи, проведённой с заведующей, Максим, погружаясь в томную негу,

вспоминал Жанну.

«Всё в ней совершенно, – думал он. – Но особенно тело».

Он вспоминал, как стеснялась она его пристального взгляда, его

рассматриваний. Как всем видом своим просила пощады, но вместе с

тем, Максим это чувствовал, ей нравилось, что он так жадно и беспо-

щадно смотрит на неё.

Как ни жалко ему было Назара, грустить вместе с ним Максим

не мог. Для него теперь открывалась своя, совершенно новая, полная

радостных открытий и ощущений, жизнь.

*

*

*

Просидев всю ночь в пристройке за книгой, Фёдор лишь на рас-

свете оставил чтение и, войдя в дом, лёг спать. Рассчитывал хотя бы

пару часов провести в объятиях Морфея, но и этого ему не удалось.

Он не спал, лежал и слышал, как Полина Петровна собирала в дорогу

Максима, как мама с братом обсуждала, где кошке соседской рожать и

почему. После того, как Максим ушёл, и разговоры в доме стихли,

вдруг залаяла соседская собака и лаяла громко и долго, словно кто-то

её дразнил.

– 268 –

В такой обстановке даже к очень хотевшему спать Фёдору, сон

не приходил. Наконец, собака умолкла, всё стихло, как в глубокую

мягкую перину он потихоньку стал погружаться в грёзы, но тут уже

матушка прервала сладкий процесс, теребя за руку и взволнованно го-

воря: «Вставай, Федя, печник пришёл».

В любом другом случае Фёдор ещё повалялся бы в постели, по

меньшей мере, сладко потянувшись, полежал бы под тёплым одеялом

какое-то время. Теперь же, напуганный своим же выдуманным обра-

зом, как бы остерегаясь немедленного удара топором, просто вскочил

и, взволнованно озираясь, стал смеяться над своею мнительностью.

Печник оказался очень симпатичным сухощавым старичком,

похожим на экранный образ полководца Александра Васильевича Су-

ворова. Пришёл, как и обещал, в воскресенье утром, и сразу же стал

осматривать дом, в котором ему предстояло класть печь. А так же ма-

териалы для этой цели приготовленные.

Отказавшись от предложенного завтрака, он, однако же, при

упоминании о водке оживился и с весёлым блеском в глазах согла-

сился выпить грамм восемьдесят. Выпив и закусив, сначала робко, а

затем всё бойчее, начал командовать. Первое, что сделал в практи-

ческом плане - приготовил раствор из цемента, песка и воды. Разо-

брал, при помощи Фёдора, пол в углу комнаты, где предполагал

строить печь.

– А теперь, сынок, спускайся и копай мне две борозды, – сказал

он Фёдору, указывая на подпол.

Тут же был заложен фундамент, а следом за этим «полководец»

так распланировал фронт работ, что Фёдору не оставалось времени

даже на то, чтобы смахнуть пот со лба. Подача кирпича, раствора, а

главное, его приготовление, всё это легло на плечи Фёдора. Из ямы,

что за деревней, таскал глину, из реки воду, из кучи песка, сваленной

у дома, соответственно, песок. Всё это в специально приготовленной