ЛЮБЛЮ
Шрифт:
шивали отца.
Денёк выдался жарким. Солнце припекало, как на Юге. Ветерок
дул мягкий, маслянистый, с приятным сладким запахом. Степан по-
дошёл к своему дому, сел на скамейку, врытую у забора и, поудобнее
устроившись на тёплых от солнца досках, спросил у сидевшей рядом
матери о дяде Корнее.
– А, чего ты о нём спросил? – Поинтересовалась она и, не ус-
лышав объяснений, стала не спеша рассказывать. – Жили бедно, и ма-
ма отдала его отцовой родне. Он кашлял, боялись, туберкулёз. А там у
– 282 –
них
плохими людьми связался, в тюрьму попал. С тех пор бродяжничает
по свету – ни слуху о нём, ни весточки. Жив ли, нет, не знаю. Приез-
жал как-то раз, когда ты ещё маленьким был и с тех пор как в воду ка-
нул. Мы дружно жили, я звала его «брат», он меня «сестра». Придёт за
три километра в поле, обед мне принесёт. Спрашивает у людей – где
тут моя сестрёнка? Он любил с людьми поговорить. Мне скажет – ра-
ботай хорошо, как дома работаешь, чтобы за тебя стыдно не было. Мы
дружно жили, люди нам завидовали.
Выслушав внимательно матушку, Степан ничего ей о своих
встречах с дядей Корнеем не сказал. Рассудив так – если Корней Кон-
дратьевич живёт в Москве и не даёт ей о себе знать, то и ему, Степа-
ну, говорить об этом не следует.
На обед Степан поел блинов с молоком, и его незаметно потя-
нуло ко сну, но поспать не дали назойливые мухи. Вслед за этим в дом
к Ирине Кондратьевне пришёл опросчик, занимавшийся переписью
населения. Степан спрятался от него, забравшись на печь, и лежал
там, покатываясь от беззвучного смеха. Смеялся над тем, как матушка
то и дело его переспрашивала.
– Ой, простите, – говорила она. – Я опять забыла, как вас зовут?
– Иван Сергеевич, – спокойно и без тени раздражения, отвечал
опросчик и не успевал задать свой вопрос, как был вынужден снова
представляться.
Матушка переспрашивала его практически беспрерывно, через
каждые десять секунд, и переспрашивания эти длились бесконечно.
У Степана появились уже колики в животе.
Когда Иван Сергеевич, всё же справившись со своими обязан-
ностями, попрощался и ушёл, Степан, охая от длительного смеха, слез
с печи и спросил у Ирины Кондратьевны:
– Что ты всё, как зовут, да как зовут?
– Растерялась. Говорить не о чем, а надо же о чём-то говорить, –
объясняла мать. – Он с документами, да ты ещё сказал тебя не выда-
вать. Переволновалась. Сижу и думаю, а ну, как спросит: кто это у вас
на печи?
– 283 –
Вечером, обратив внимание на икону, висевшую в углу, подсве-
ченную лампадкой, Степан подошёл к ней и стал рассматривать. Из
глаз Спасителя струился ласковый, добрый, свет, приятный сердцу.
– Мам, это Иисус Христос? –
Спросил он у Ирины Конд-ратьевны.
– Да. Царь Милостивый.
– Ты веришь в Бога, или так, для порядка повесила?
– Садись. Стынет всё, – ответила собравшая на стол матушка.
– Ну, скажи, – добивался Степан.
– Тебе всё для насмешки, – уклонялась Ирина Кондратьевна.
– Я серьёзно.
Заметив улыбку на лице у сына, мать повторила:
– Садись, не болтай, всё остыло.
– Есть не хочу, спать буду. Коян лаял всю ночь, я глаз не
сомкнул.
– Не бранись. Какой он тебе Окаян? Его Пушком зовут.
– Ничего. Пока я здесь, в Окаянах походит. А церковь в де-
ревне была?
– Была. Красивая, кирпичная.
– Куда же подевалась?
– Коммунисты взорвали. Помню, как колокола снимали и сбра-
сывали. Один, самый большой, упал оземь, разбился. Да, как ахнет, на
всю округу разнеслось. Я ребёнком была, на всю жизнь запомнила.
Степан всё же поел и решил, что завтра, рано утром, поедет
в Москву.
«Надо с Леной попрощаться», – решил он и, вместо того, чтобы
ложиться спать, пошёл в лагерь.
В лагере, тем временем, прозвучал отбой. Горнист сыграл на
трубе и вместо Лены он там встретил Таню, о которой совсем забыл.
Захваченный в плен, пошёл с ней гулять. Таня встала к Степану
спиной, взяла его руки, положила к себе на живот и в таком положе-
нии они не спеша прогуливались по дорожкам. И Степан был вынуж-
ден выслушивать Танины исповеди.
«Зачем мне её проблемы, её учёба в педагогическом, нежела-
ние быть учителем, мечтания стать переводчицей. Все эти нелады в
– 284 –
доме, у самого всё вверх дном», – думал он, а Таня, тем временем,
говорила:
– У нас с тобой курортный роман. А, курортные романы легко
начинаются и так же быстро заканчиваются. В городе ты, если даже
меня и узнаешь, то не подойдёшь. Или подойдёшь?
Тане хотелось, что бы Степан говорил с ней так, как говорят
мужчины с женщинами, а Степану, если и нужно было теперь обще-
ние, то не такое, а товарищеское, душевное, без полов и страстей. Хо-
телось говорить так, как может говорить человек с человеком.
На Танин вопрос он не ответил, а стал, вдруг рассказывать
ей о маленькой девочке Лене. Отзываясь о ней, как о человеке
удивительном.
– Лягушек защищает. – Расхваливал Степан.
– А я, в детстве,
убил одну квакушу. Лето стояло сухое, с неба ни капельки. И примета
была, убьёшь лягушку – значит быть дождю. Ну, я и засёк прутиком.
Каюсь. Говорит, что мне нужна забота. Подожди, говорит, десять лет,
вырасту и буду тебе доброй женой. Стану тебя жалеть.
– Да, она развитая, самостоятельная и интеллектом выше свер-