ЛЮБЛЮ

ёмкости при помощи лопаты и труда своих рук, превращал в раствор,

нёс на пробу печнику, и только после его одобрения наполнял им вёд-

ра и таскал их в дом, где кипела работа и поднималась печь.

С непривычки во всех частях тела у Фёдора ломило, но, несмот-

ря на это, темп работы его устраивал. Потому что он, ни на секунду,

– 269 –

не забывал, что в Москве его ждут и нужно, как можно скорее, туда

вернуться.

И он не ходил, а бегал с тяжёлыми вёдрами в руках и даже при-

танцовывал, замешивая раствор, с лопатой у корыта. Цемента понадо-

билось немного, он пошёл только на фундамент, и как предполага-

лось, должен был сыграть свою роль при возведении трубы.

Печь клали с семи тридцати, до половины второго ночи, с не-

сколькими перерывами: пропустить восемьдесят грамм, пообедать и

отвлекаясь на приходящих из любопытства соседей. К половине вто-

рого ночи печь была готова и выведена под трубу, к самому потолку.

Оставалось вывести трубу и обмазать печь.

На ночлег, печника и Фёдора, по собственной просьбе послед-

него, определили в пристройку.

За припозднившимся ужином они разговорились.

– Это что же, печатаешься, что ли? – Спрашивал печник.

– Пока только пишу, - отвечал Фёдор.

– Не беда, всё это придёт. Главное тебе мастером стать, осталь-

ное наверстаешь. И жениться успеешь, и детей нарожать, и деньги

тоже - всё будет. Правильно?

– Правильно, – согласился Фёдор.

Печник от выпитой водки стал особенно добр, постоянно улы-

бался, глаза его смеялись и блестели.

– Я тебе так скажу, – говорил он. – Мастер мастера всегда пой-

мёт. Точно?

– Точно, – соглашался Фёдор, тоже улыбаясь.

Улыбался он оттого, что ему было хорошо после физически тя-

жёлого, трудного, дня. А ещё и потому, что не ощущал себя мастером,

а его уже так величали. И кто величал? Тот, кто в своём деле действи-

тельно был мастер.

Видя перед собой человека с доброй душой, сохранившего до

старости радость жизни, он припомнил свою выдумку про убийство

печником «бабкиного внука» и ему стало стыдно. Противно было

вспоминать.

Теперь он был убеждён, что мастер не способен на преступле-

ние.

– 270 –

«Гений и злодейство – две вещи несовместны», - повторил Фё-

дор, мысленно, золотые Пушкинские слова.
– «Рождённые для сози-

дания не способны на преднамеренное зло. Они являются опорой до-

бра. Что им до бездельников, пусть даже сидящих у них на шее. У

них своё призвание, своя работа. И, как верно подметил: мастер,

мастера всегда поймёт. Сколько мудрости в этих словах. Скорее бы

стать мастером».

– Ложись, отдохни, – сказал печник, возвращая Фёдора на зем-

лю. – Я-то спать не буду, не хочу. Посижу, покурю. А тебе надо. Ты с

непривычки, должно быть, устал.

Фёдор разделся и лёг, думал, усталость возьмёт своё, но не

взяла. Спал плохо, казалось, совсем глаз не сомкнул. Был поднят

печником в четыре утра, когда только-только веки налились прият-

ной тяжестью.

*

*

*

Медведица, у которой жила теперь Анна, была когда-то видной

женщиной. В настоящий момент выглядела опустившейся. Не следи-

ла за собой и не собиралась этим заниматься.

Представилась вдовой полковника, трагически погибшего при

выполнении боевого задания. Солгала. Была когда-то женой прапор-

щика. Он спился, был изгнан из армии и умер. Медведица, оставшись

с двумя малолетними детьми, вернулась к матери, да так с тех пор у

неё и жила. Сын, по словам Медведицы, работал геологом, искал где-

то далеко полезные ископаемые, а дочь, с мужем и детьми, жила в со-

седнем подъезде, носила фамилию Глухарёва.

На кухне у Медведицы стояла самовольно установленная ванна,

в доме ни у кого, кроме неё ванны не было, на плите самогонный ап-

парат, на полу и подоконнике десятка два пятилитровых банок с чай-

ными грибами, штук сорок горшков со столетниками, которые ей всё

несли и несли.

Она, как корова траву, постоянно поедала листья столетника и

запивала их чайным грибом. При этом постоянно жаловалась на здо-

ровье. И, тут же, забывая о жалобах, хохотала громовым хохотом с

– 271 –

каким-нибудь очередным алкоголиком, притащившим ей горшок с

алоэ и получившем взамен бутылочку.

Старухе, за которой Анне пришлось «ходить», было ровно сто

лет. Она находилась в ясном уме, ходила без палочки, всё помнила,

много из прожитого Анне рассказывала. Занимала большую комнату,

в которой был отведён угол и для Анны.

В этой комнате было просторно, стояла искусственная ёлка, ук-

рашенная разноцветными стеклянными шарами, осыпанная блёстками

и серебряным дождём. Как позже Анна узнала, Матрёна Васильевна

родилась зимой, любила Новый год, Рождество и пять лет подряд ни-

кому не разрешала разряжать ёлку.

По той же причине, все окна в её комнате были залеплены бу-

мажными снежинками, почерневшими от пыли и времени, наполови-

ну отклеившимися и завернувшимися. На подоконнике стояло лимон-

ное деревце с большими плодами. Один лимон так просто был жёл-

тым, но его не срывали, берегли из гордости. Чтобы с улицы все виде-

ли, какой вырос у Матрёны Васильевны заморский фрукт и завидова-

ли. Кроме лимона на подоконнике стояли майонезные баночки с про-

росшим луком, пустившим длинные белые корни в жёлтую воду, а так