ЛЮБЛЮ

вскинув руками, только и смогла сказать: «Да, это же наш Митька».

После чего, отвернувшись, закрывая лицо рукой, как-то тихо и жалко

заплакала.

В тот же день в пруд были спущены нечистоты со скотного дво-

ра и отравлена в нём вода. Ни коров пасти, из-за трагической смерти

Дмитрия Варламовича, повесившегося на проволоке, ни в пруду ку-

паться теперь было нельзя. Да, и погода испортилась. Всю неделю

шли проливные дожди, солнце не показывалось.

В один из этих дождливых дней, кто-то, он уже не помнил кто,

принёс из леса малину. Степан съел целую кружку и отравился. Одни

говорили, вместе с ягодой проглотил червяка, другие, что малина и

сама по себе сильная ягода и её нельзя есть много. Тем более ребёнку.

Все эти споры Степану облегчения не приносили, ему было настолько

плохо, что он мысленно несколько раз прощался с жизнью. Ни есть,

ни пить не мог. Рвало зеленью. И всему этому ужасу не видно было

конца. Спас отец, который приехал и увёз из страшной деревни в го-

род, где очень скоро он выздоровел и встал на ноги.

С тех давних пор полог не использовался. Лежал в сундуке и

сохранился отлично, будто сшит был не пятнадцать лет назад, а

только вчера.

Оставаясь в постели, через марлю полога, как сквозь дымку,

Степан наблюдал за матушкой, сидевшей у окна с раскрытыми што-

рами. В комнате шторы были раскрыты только у одного окна, осталь-

ные оставались закрытыми, чтобы Степан спокойно мог спать, не по-

тревоженный дневным светом. Очень тихо, из невидимого приёмника,

о существовании которого Степан и не подозревал, звучала известная

мелодия, какой-то горе-музыкант исполнял на рояле полонез Огин-

ского. За окнами набирало силу солнце, утро обещало в течение всего

дня прекрасную погоду.

Степану приятно было лежать под пологом и сквозь дымку мар-

ли смотреть на синие занавески, закрывавшие дорогу свету. На свет

входящий в комнату, через одно окно, отчего и матушка, и вся комна-

та выглядели как-то непривычно, по-особенному торжественно и в то

же время таинственно. И эта мелодия, с детских лет знакомая, в таком

нелепом, бездушном исполнении.

– 347 –

«Я бы так не сыграл», – с иронией мастера заметил про се-

бя Степан.

Он смотрел на матушку через полог и думал о том, что она у не-

го всё ещё молодая и красивая. Удивлялся тому, что мог жить и этого

не замечать.

Как-то ночью, в августе, выйдя на балкон, он увидел падающую

звезду и даже бровью не повёл, не загадал желания. Потому что не

знал, чего пожелать. Теперь бы знал. Он загадал бы одно-

единственное желание, чтобы эта женщина, сидящая на стуле, жила

как можно дольше. Дольше его, дурака. Хотя ей самой, быть может,

этого и не захотелось бы.

«Ещё бы, какое горе – пережить родного сына...», – сказал про

себя Степан и вдруг, вздрогнув, задумался.

Только теперь он по-настоящему понял, какое горе мог принес-

ти ей своим самовольным уходом из жизни.

«Какая мать, чьё материнское сердце, способно это вынести?», –

спрашивал он, прозревший, себя, того, уставшего и слепого.

Спрашивал, и ответом ему была тишина.

«И как же это я, заблудившийся и пропащий, сумел избежать

неизбежного, сумел не погибнуть и спасся? Как могло случиться, что

я, тот, кто фактически был уже покойником, остался жить? – Снова

спрашивал он себя и снова не в силах был на это ответить.

«Уж не её ли молитвами?», – тихо, шёпотом произнёс он, глядя

на мать так же пристально и с таким же подобострастием, с каким

вчера вечером смотрел на икону.

Но живой человек не икона. Ирина Кондратьевна тут же рас-

строила высокий ход его мыслей своими действиями. Она как-то без-

думно стала ловить рукою мух на лету, что здорово у неё получалось,

кидать их, слегка помяв, на пол и придавливать ногой.

– Ну, вот! – Громко и раздражённо произнёс Степан.

Он поднял край полога, выбрался из-под него и, встав босыми

ногами на вязаный из кусков материи кругленький коврик, лежащий

перед кроватью, барским тоном сказал:

– Есть хочу.

Плотно и с аппетитом позавтракав, Степан устроил Кояну баню.

Не в переносном, а в прямом и естественном понимании этого слова.

– 348 –

Подогрел воду, поставил собачьего сына всеми четырьмя ла-

пами в таз и хорошенько намылив, стал смывать пену и расчёсывать

слипшуюся шерсть. Кояну всё это не нравилось, временами он по-

скуливал и с неприязнью смотрел на мучителя. Когда же помывка

закончилась, и пёс сообразил, что мучили его не зря и что теперь он

чист и красив. Он стал прохаживаться по двору такой пижонистой

походкой, которая вызвала смех не только у Степана, но даже и у

Ирины Кондратьевны, которая поначалу была категорически против

купания собаки.

Конечно, мыл и скоблил Степан Кояна не для собачьего форса и

не для собственного удовольствия. Делал это, памятуя о том, что се-

годня в гости должна прийти Лена, перед которой хвастаться грязной

собакой было бы стыдно.

Таня сдержала слово и под свою ответственность, во время ти-

хого часа, отпустила Лену со Степаном. Отпустила, взяв при этом с

последнего слово, что он вернёт девочку ровно через два часа (столь-

ко длился дневной сон), а вечером, после отбоя, придет в лагерь и бу-

дет с ней, с Таней, гулять. Степан ей пообещал, хотя обещая прийти

вечером, знал почти наверно, что этого не будет. Взаимоотношения с