ЛЮБЛЮ

передо мной. На неё мне смотреть противно, но я себя заставляю

смотреть. Вон, под ржавой трубой стена чёрная, а там с краю и вовсе

виден кирпич, тоже чёрный от времени, мёртвый. Рассматриваю, по-

тому что знаю – это мои последние секунды. Сейчас войдут, и всё

кончится. Убьют, и ничего не будет. Не будет стены, не будет даже

отвращения к ней. Но меня не убивают и, как вскоре выясняется, бо-

лее не преследуют, даже напротив, я где-то в подвалах этого города

устраиваюсь на работу. Даже вроде как будто в их милицию. На мне

новенькая форма. Китель, галифе, блестящие сапожки, весь затянут

ремнями со скрипом, на поясе кобура с револьвером, и мы с помощ-

ником моим теперь сами издеваемся над другими. Вызываем человек

пятьдесят, заводим их в одну большую комнату, даём им всем стихи и

говорим: учите назубок, через пять минут будете рассказывать без

бумажки, кто не расскажет – тому пулю в лоб. И тут же, без обещан-

ных пяти минут, начинаем опрос. Выкликаем фамилии по алфавиту, а

то и так, на глазок, того, кто не нравится. Вытянул я одного такого,

отвечай, говорю, не выучил, пеняй теперь на себя! Хватаю и тащу его

куда-то, в какой-то там специальный кабинет, в ту комнату, где их ис-

полняют, отстреливают. Тащу его, а он дрожит, всё зубрит на ходу

данное ему стихотворение, не понимает, что всё это насмешка, злая

игра, в которой нет ему шанса. Я смеюсь, глядя на эти его потуги.

Смеюсь и злорадствую. И вот вроде как душе моей стало спокойно, то

есть – и в этом городе сумел пристроиться. И напарник не ублюдок, а

нормальный и даже симпатичный парень, есть у нас с ним взаимопо-

– 398 –

нимание. Короче, не один теперь в этом городе. И вдруг, когда, отведя

очередного «поэта», вернулся я в ту большую комнату, где стоял го-

мон, где все лихорадочно вслух зубрили стихи, этот мой напарник,

родственная душа, протянул мне бумажный лист с текстом и мило

улыбаясь, сообщил, что следующий, оказывается я. Так и сказал:

«Знаешь, а ведь следующий – ты». И так спокойно это сказал, с какой-

то даже теплотой в голосе, если не сказать, с любовью. Сказал и по-

смотрел мне в глаза. И тут я понял, что из охотника превратился в

жертву. Хоть до конца ещё и не верил в то, что это так, думал, шутит.

А что? Ведь мы с ним приятели, думал я, ведь он такой хороший, он

душа-человек, он единственный, кто хотел меня слушать и потом – он

так ласково смотрит! Да, без сомнения, всё это шутка, он шутит, не

может быть, что это правда. Но он не шутил, он вышел за дверь и ввёл

в комнату, в эту страшную комнату, где зубрили стихи обезумевшие,

обречённые на смерть люди... Кого бы вы думали? Мою мать! Ввёл её

с почтением, как вводил бы мать своего лучшего друга. Даже более

того, как вводил бы мать своего непосредственного начальника.

И мать шагала гордо в его сопровождении, воспринимала всё спокой-

но. Он сказал ей: «Садитесь, сейчас сын ваш нам будет читать стихи».

Как? Здесь? В этой комнате, при матери, при дрожащих за свою шку-

ру людишках, которые наблюдали мою власть, видели моё величие,

понимали, что я был над ними царь и Бог – и вот я уже ниже их. Ни-

же, потому что у них ещё есть время, а моё-то всё кончилось. Я в рас-

терянности. Смотрю то на мать, то на напарника, то на стихи, которые

мне дали. Эти стихи не то, что учить, я их и прочитать не могу. Буквы

прыгают, строчки плывут. И вот я в одно мгновение соглашаюсь с

тем, что я ничтожество. Прошу напарника, моего сердечного друга,

лишь об одном – чтобы он вывел из комнаты мать, чтобы мать моя,

вырастившая своего сына, не видела его позора. Не видела бы и не

слышала того, как он, дрожащим от ужаса голосом, станет декламиро-

вать чьи-то стихи. Но он не слушает, он поясняет, что и рад бы, да ни-

как нельзя. А главное, – совсем не боится. Ничего не боится. И я тогда

свирепею и как зверь, загнанный в угол, которому некуда отступать,

достаю из кобуры свой револьвер и начинаю угрожать. А точнее, всё

так же плакать и просить об одном – чтобы вышла из комнаты мать.

Я даже не пытаюсь отказываться от чтения, не интересуюсь, по како-

– 399 –

му праву он взял надо мной верх и приговорил меня, это уже свер-

шившийся факт, это произошло как-то само собой, и я с этим смирил-

ся. Но вот – мать! С этим я смериться не мог, просто не умел.

Я вымаливал у него одно лишь право. Право матери не видеть сынов-

него позора. Вымаливал, унижаясь, как это только возможно. Но он

был неумолим. Да, ещё по-отечески советы давал. Дескать, не трать

попусту время, лучше учи, кончатся отведённые пять минут, придётся

рассказывать, а ты не готов. Он издевался, он вынуждал меня пойти

на преступление, вынуждал меня на то, чтобы я его застрелил. Но всё

равно, как не был я загнан, измучен, унижен, застрелить его оказалось

мне не под силу. Всё оказалось гораздо сложнее, чем я мог себе пред-

положить. Мне теперь кажется, что в жизни застрелить его было бы

проще, чем в том сне. Ой, как же страшно, как же невозможно было

на курок нажать. И мать, опять же, сидит на стуле и от той мысли, что

он шутит, я всё ещё отказаться не мог. А мать ожидает, что стихи бу-

ду читать. А он мне подмигивает, ходит вокруг неё, заботливо интере-

суется: «Не жёстко ли сидеть? А то, если что, подберём стул помяг-