ЛЮБЛЮ

знаю, что и подумать. Ну, разве так можно? – Добавила она, обра-

щаясь к сыну.

– Ну, вы тоже, извиняюсь, тётя Рин, как скажете... – засипел

Илья с деланной нежностью в голосе. – Не стреляться же взял он ру-

жьё, в самом деле.

– Ой, всё равно страшно, – ответила Ирина Кондратьевна и,

взглянув на сына, снова расплакалась.

– Ладно, разбирайтесь тут сами, – нетерпеливо сказал Илья, об-

ращаясь к Степану. – А, как стемнеет, приходи к ферме.

Спотыкаясь, волоча рядом с собой велосипед, Игнатьев пошёл к

дому. Шёл он, опустив голову и чуть было не налетел на ребёнка, бе-

жавшего с хворостиной в руках за двумя серыми овечками. Ребёнок

был годков четырёх, он сам и погонял и побаивался овец, которые и без

его команд с успехом пришли бы домой. Всё это забавно выглядело.

Увидев кормильца, Коян завилял хвостом и стал приветливо за-

глядывать ему в лицо.

Погладив собаку, Степан вошёл в дом и, зачерпнув кружкой во-

ду из ведра, стоящего на скамейке в сенцах, не глядя, стал пить.

Не находя других причин, чтобы выбранить сына за принесён-

ное волнение, Ирина Кондратьевна уцепилась за воду.

– Ты, когда черпаешь, всегда смотри воду, – сказала она. – А, то

проглотишь головастика, будешь мучиться потом всю жизнь.

Я девчонкой была – сама видела. Соседка моя, Катерина, проглотила.

Года два потом, как погода к дождю – так она там у неё квакала.

– В животе? – Засмеялся Степан.

– В животе, – серьёзно подтвердила мать, обрадованная тем, что

сын развеселился.

– Быть такого не может.

– 241 –

– Вот тебе и не может. Говорю, что сама видела. Уж не на опе-

рацию ли в город возили, потому что Катерина высохла вся. Говори-

ли, что лягушка от жажды печёнку и сердце у неё сосала.

Вспомнив о ребёнке с овцами, Степан спросил у матери:

– Тут, смотрю, у вас овец держат. А шерсть они не продают?

– Продают. Только дорого просят.

Мать назвала смехотворно низкую цену, Степан улыбнулся.

– А зачем тебе шерсть? – Поинтересовалась Ирина Кондратьевна.

– Носки шерстяные хочу. Помнишь, в детстве у меня были. Ко-

лючие, но тёплые.

– Если будешь носить, я свяжу. Это не долго, – успокоила сына

мать. – А с Игнатьевым не ходи, туда, куда он тебя звал. Ты, знаешь,

чего он удумал? Пришёл ко мне соседский мальчик. Смотрю, держит

руку в кармане. Спрашиваю: Ваня, что у тебя там? Отвечает: малень-

кие зайчики. Дядя Илья дал, дома пустить велел. Сказал: принесёшь, и

пустишь в погреб и будет много зайчиков. Достаёт, показывает, а в

руке прижатые, красненькие, голенькие мыши. Где вы их взяли,

спрашиваю. Говорит, на поле в копнах. Пришёл ко мне после этого

Илья, я ему выговорила, а он смеётся, говорит: пусть у тёти Маруси

зайчики будут. Ну, что ты на это скажешь?

Степан ничего не сказал. Вечером, только стемнело, к Степану

пришёл Илья. Он протянул для рукопожатия руку, но тут же отдёрнул

её. Коян, усмотрев в этом движении угрозу для кормильца, кинулся на

Игнатьева и неистово залаял.

– Смотри, ты... Давно ли хозяина обрёл, а туда же. Ты чем его

кормишь, что так защищает?

– Фу, Коян! Перестань! – Сказал Степан, и собака тут же осек-

лась, умолкла. Отойдя в сторону, нашла щепку, легла и, поудобней

устроившись, стала грызть её с таким наслаждением, словно грызла

мозговую, сахарную косточку. При этом безучастно поглядывала, то

на Степана, то на Илью.

– Я за тобой, – сказал Игнатьев. – Там костёр развели, пойдём.

Посмотришь на наше веселье, а заодно и прогуляешься перед сном.

Степан не желавший прогуливаться, попробовал отговориться.

– Не пойду.

– Почему?

– 242 –

– Боюсь.

– Чего? – Тревожно спросил Илья.

– Боюсь, по зубам дадут.

– Кто? Что, ты! Брось! Сами всем по зубам дадим. Пойдём,

не бойся.

Делать было нечего, желая поговорить, Илья отговорок не пони-

мал. Однако, выйдя на улицу, разговора между друзьями детства так и

не получилось.

– Ты в колхозе? – Спросил Степан.

– Не-а, – ответил Илья. – Сам по себе. В прошлом году курей-

бройлеров держал. Не птицы, а драконы. Они у меня в огороде по-

жрали всё, что только росло и шевелилось. Ты себе брюхо распори,

ляжь полежать, за пятнадцать минут ничего не будет. Всё растащат.

Я их долго терпел. Ну, а уж когда до картошки добрались, стали из

земли выкапывать и жрать, я их всех под нож пустил. Ну, и куры бы-

ли! По пять, по шесть кило, да жир один.

– А, разве так можно – в колхозе не состоять? За тунеядство под

суд, в лагеря не боишься? Придут, скажут: собирайся, пойдём.

– Скажут, пойду. Всё лучше, чем дурачком жить. А у тебя там

как, в городе?

– В городе у меня плохо. Живу дурачком.

– Так ты из-за этого в лесу стреляться мостился?

– А, это ты, значит, за ёлкой стоял, улыбался?

– За ёлкой стоял я, а кто улыбался, не знаю.

На этом разговор и закончился. Они молча подошли к костру,

разведённому у фермы.

В шагах пяти от костра, на двух брёвнах, положенных углом,

сидели молодые девчата и парни. Были включены сразу три магнито-

фона, с разной, громко звучащей музыкой. Пятеро парней, стоя звез-

дой вокруг костра, толкали по очереди одного, которому всякий раз

после толчка приходилось перепрыгивать костёр, чему, похоже, он и

сам был рад.

Всякий раз, прыгая через костёр, толкаемый кричал:

– Я Иисус Христос, Сын Божий! Сгораю за людей!