ЛЮБЛЮ

В вагоне стоял гул, в котором можно было различить и взрос-

лый смех, и детский плач и обрывки брошенных на ветер фраз. Четве-

ро мужчин, слева от Степана, положив «дипломат» на колени, играли

в карты, двое сидевших с ними рядом, с интересом следили за игрой и

дожидались своей очереди. Сидевшие по другую сторону спорили.

Сухощавый мужичок с бурым лицом, размахивая руками, убеждал:

– А я говорю, что ни один бюрократ рабочим не был. Прихожу к

нему, говорю – дайте справку, что я у вас живу! А, он мне: «вы снача-

ла принесите справку, что действительно у нас живёте».

– Да, я знаю, – вторила ему женщина с дыней в руках. – Они

пригреваются, где получше.

Степан хотел пройти через вагон в другой тамбур, но только

сделал несколько шагов в том направлении, дверь, к которой он на-

– 233 –

правлялся, открылась, и из неё вышел ему навстречу просящий ми-

лостыню. Неожиданно дерзко войдя в вагон, этот просящий стал пе-

ресчитывать выручку, полученную в предыдущем вагоне и одновре-

менно с этим, дурным, наглым, гортанным голосом, рассказывал

свою легенду:

– Дорогие маменьки и папеньки, – начал сорокапятилетний

дядька явно не для него сочинённую сказку. – Год назад, когда я и моя

сестра спали в собственном доме, случилось короткое замыкание, и

возник пожар. Я получил тяжёлые ожоги и успел выскочить из дома, а

родная моя сестра не успела выскочить из дома и, получив тяжёлые,

ожоги сгорела. Подайте, кто сколько может на дорогу и лечение.

С этими словами он пересчитанные деньги сунул в карман и

двинулся вперёд. Не дойдя трёх шагов до Степана, дядька остановил-

ся и стал осматривать его с ног до головы колючим взглядом. Осмотр

закончился пристальным всматриванием в глаза. Степан также с ин-

тересом осмотрев наряд «нищего», остановил свой взор на хитрых

глазах проходимца. На протяжении нескольких секунд оба смотрели

друг другу в глаза, словно соперничая, и вдруг в глазах говорившего

«папеньки и маменьки» что-то дрогнуло. Вопреки правилам, «сын ва-

гона» смутился, повернулся кругом и выбежал в ту же дверь, в какую

вошёл. Что так смутило человека просящего на лечение, никто и не

понял. Не понял и Степан, так и оставшийся стоять среди вагона.

Степан ехал на малую родину.

Ему вспомнился деревенский дом, в котором он родился и про-

вёл раннее детство, синенькие, резные наличники, забор заросший

вьюном, вековые ивы в три обхвата, древние, как мир, но продолжав-

шие жить и зеленеть, лес, к которому стоило только подойти, как он

начинал шелестеть листьями, словно приветствуя.

Пять лет прошло с тех пор, как он в последний раз приезжал к

матери.

Выходя из электрички какие-то добродушные люди дали ему

пакет с ванильной пастилой, при этом сказав зачем-то, что заяц по-

казахски «коян». С этим пакетом Степан в деревню и пришёл.

Не узнал деревни.

Там, где предполагал увидеть заросли черёмухи, были только

пеньки. Вековые ивы рассохлись и развалились. Всё казалось чужим,

– 234 –

непривычным. Дорога, проходящая через деревню, была разбита, поя-

вились лужи, которые не просыхали, грозя со временем превратиться

в маленькие, тухлые, болотца. Всё это подействовало на Степана уд-

ручающе.

У дома лаем встретила незнакомая белая собачонка. Правда, ко-

гда он высыпал ей пастилу из пакета, и та съела её, то сразу же лаять

перестала, а стала вилять хвостом и отзываться на кличку «Коян», ко-

торую тут же ей Степан и подарил. Под далеко не синенькими, облу-

пившимися наличниками не было цветов, как прежде, а рос бурьян,

крапива с лебедой. Вьюна на заборе тоже не было, была навешана

всякая дрянь: стеклянные банки, ржавые обручи, проволока. Только в

доме всё осталось таким, каким помнилось Степану с детства. Бле-

стящая никелем железная его кровать, белые подушки, белоснежные

подзоры, и русская печь, тоже белая. Дом внутри был не крашен, бу-

магой не обклеен, были обычные брёвна, с торчавшей между ними

паклей. На окнах были длинные, голубые занавески, длинными дела-

лись из расчёта, что сядут, но они не сели, так и остались длинными.

Как много всё это ему говорило и как взволновало в первый момент,

но приятные волнения долгими не были, снова посетила грусть. Мать

совсем превратилась в старуху, и хотя лицо её всё ещё оставалось

чистым и красивым, было заметно, что уже вошла она в ту пору жиз-

ни, название которой – старость. Не ожидая увидеть, и не желая ви-

деть её такой, Степан опять впал в тоску и уныние.

Через полчаса, после того, как перешагнул порог, он уже сидел

за накрытым столом, будучи переодетым в свитер и чёрные брюки.

В углу, перед иконою, горела лампадка. В том же углу, на полу,

стояла заряженная мышеловка с приманкой, кусочком сала, а точнее,

с корочкой, шкуркой от сала. Висевшие на стене ходики громко ти-

кали. Рядом с ходиками, в раме под стеклом, помещалась большая

семейная фотография, на которой была мама, отец и Степан в воз-

расте одного года, уверенно сидевший на сильных, отцовских руках.

В этой же раме, под стеклом, в нижнем левом углу, была фотография

смеющегося отца, стоящего на Красной площади, на фоне собора Ва-

силия Блаженного.

На столе, за которым сидел Степан, стояли тарелки с солёными

огурцами, квашеной капустой и калиной-ягодой, сделанной без сахара