Истина

Будучи нсколько стсненъ въ своемъ вліяніи на прихожанъ въ Жонвил, благодаря значенію Марка, аббатъ Коньясъ облегчалъ свой гнвъ и досаду, пользуясь неограниченною властью въ небольшомъ сосднемъ мстечк Морё, которое лежало въ четырехъ километрахъ отъ Жонвиля и, не имя самостоятельнаго кюрэ, было приписано къ его приходу. Въ Морё было всего около двухсотъ жителей; мстечко находилось среди горъ, дороги туда были ужасны, и жители были какъ бы отрзаны отъ всего прочаго міра; населеніе, однако, было зажиточно, и тамъ не знали, что такое нищета. У каждой семьи былъ свой участокъ плодородной земли, и жизнь здсь сложилась спокойная по установленнымъ стариной обычаямъ. Мэромъ мстечка былъ крестьянинъ Салеръ, толстый, здоровенный мужчина съ короткой шеей и массивной головой; онъ нажилъ большое состояніе благодаря удачной продаж своихъ луговъ, лсовъ и скота анонимному обществу скотоводства, которое захватило въ свои руки весь округъ. Со времени продажи земель Салеръ устроилъ себ виллу довольно безвкусной архитектуры и жилъ, какъ разбогатвшій буржуа; сынъ его Оноре посщалъ гимназію въ Бомон, собираясь поступить въ парижскій университетъ. Хотя жители мстечка не любили Салера и только завидовали ему, его все-таки выбирали на каждыхъ выборахъ по той единственной причин, что ему нечего было длать, и что онъ все свое свободное время могъ посвящать дламъ общины. Въ виду своего полнаго невжества, Салеръ вс дла поручалъ учителю Феру, который, какъ секретарь муниципальнаго совта, долженъ былъ составлять отчеты, писать письма и вообще исполнять всякія порученія, получая за это сто восемьдесятъ франковъ въ годъ жалованья. Салеръ могъ только съ трудомъ подписывать свое имя на бумагахъ, тмъ не мене онъ относился къ Феру съ презрніемъ богача, который сумлъ нажиться, несмотря на свое невжество. Онъ, кром того, былъ золъ на Феру за то, что тотъ не ладилъ съ аббатомъ Коньясомъ, отказавшись водить своихъ учениковъ въ церковь и пть на клирос; это было тмъ боле странно, что самъ Салеръ не ходилъ на исповдь, а только посщалъ церковь для порядка, также какъ и его жена, худощавая, рыжая, незначительная особа, которая ходила къ обдн ради того, что считала это обязанностью всякой приличной дамы; Салеръ объяснялъ свое недовольство тмъ, что вражда между учителемъ и аббатомъ усиливала постоянныя недоразумнія между жителями Море и аббатомъ Жонвиля. Крестьяне жаловались, что съ ними обращались очень невнимательно, что имъ приходилось пользоваться обрывками обдни, и то изъ милости, что они должны были посылать своихъ дтей въ Жонвиль на уроки Закона Божія и для причастія; кюрэ отвчалъ съ досадой, что, если они хотятъ пользоваться милостями Господа Бога, то должны содержать собственнаго аббата. Закрытая въ продолженіе всей недли, церковь въ Морё наноминала пустой, заброшенный сарай. По воскресеньямъ туда появлялся аббатъ Коньясъ, но всего на полчаса, торопливо читалъ молитвы, вчно недовольный и сердитый, такъ что прихожане боялись его, какъ огня.

Маркъ отлично зналъ положеніе длъ и отъ души жаллъ несчастнаго Феру. Онъ одинъ среди всхъ жителей мстечка, довольно зажиточныхъ, не всегда надался досыта. Бдственное положеніе сельскаго учителя въ его лиц принимало трагическій характеръ. Будучи младшимъ помощникомъ въ Мальбуа, онъ получалъ девятьсотъ франковъ; ему было тогда двадцать четыре года; затмъ, посл шестилтняго упорнаго труда, его затерли въ эту отдаленную деревеньку за непокорный нравъ; здсь онъ получалъ всего тысячу франковъ, за вычетомъ семидесяти девяти франковъ въ мсяцъ, ровно 52 су въ день; а у него была жена и три дочери, которыхъ надо было кормить и одвать. Въ старомъ, полусгнившемъ школьномъ дом царила постоянная нужда, — подавался такой супъ, которымъ побрезговали бы и собаки; малютки ходили безъ сапогъ, жена — въ обтрепанномъ плать. А въ то же время долгъ постоянно возрасталъ и давилъ несчастнаго, точно призракъ; таковъ удлъ многихъ чиновниковъ! А сколько мужества нужно было имть, чтобы скрывать свое бдственное положеніе, одваться въ потертый сюртукъ, съ сознаніемъ своего достоинства, и поддерживать это достоинство, не имя права заняться ни торговлей, никакимъ мастерствомъ, чтобы заработать лишній грошъ, потому что такое занятіе несовмстимо съ должностью сельскаго учителя! Каждый день борьба начиналась сызнова; каждый день проявлялись чудеса энергіи и силы воли. Феру былъ сынъ пастуха и сохранилъ наслдственную независимость духа; онъ былъ очень умный человкъ и съ рвеніемъ занимался своимъ дломъ, забывая иногда свое несчастное положеніе. Жена его, миловидная блондинка, была дочерью лавочника, съ которой онъ познакомился у своей тетки, продавщицы фруктовъ въ Мальбуа; онъ женился на ней по чувству чести, посл того, какъ прижилъ отъ нея двочку; она по возможности помогала мужу, занималась съ двочками, учила ихъ грамот, рукодлію, а онъ между тмъ возился съ мальчишками, большими сорванцами, неспособными и злыми. Трудно было ему мириться со своей долей, и неудивительно, что на него нападало иногда отчаяніе, и онъ громко протестовалъ, жалуясь на судьбу. Родившись въ бдности, онъ всю жизнь страдалъ отъ плохой пищи; всегда носилъ плохую одежду съ поблвшими локтями; съ тхъ поръ, какъ онъ превратился въ господина, бдность казалась ему еще мучительне. Кругомъ него жили крестьяне, счастливые и довольные: у нихъ была земля, они ли досыта и кичились скопленными грошами. Большинство вело чисто животную жизнь; рдко кто умлъ считать до десяти, и вс обращались къ учителю, если имъ нужно было написать письмо. Онъ же, единственный интеллигентный человкъ, единственный образованный и начитанный среди всхъ этихъ невждъ, нуждался иногда въ нсколькихъ грошахъ, чтобы купить себ бумажный воротникъ или отдать въ починку прорванные сапоги. Его презирали и всячески издвались надъ нимъ за его потертый сюртукъ, которому завидовали въ глубин души. Для него была особенно невыгодна та параллель, которую крестьяне проводили между нимъ и кюрэ: трудъ учителя былъ плохо оплаченъ, мальчишки обращались съ нимъ грубо и непочтительно, родители ихъ его презирали, начальство плохо заступалось за него, не проявляя должнаго авторитета; кюрэ, напротивъ, получалъ лучшее содержаніе, имлъ еще побочные доходы въ вид разныхъ подарковъ и подношеній, имлъ твердую опору въ епископ, его постоянно ублажали разныя ханжи, и самъ онъ могъ говорить во имя строгаго судьи, располагавшаго громомъ и молніей, дождемъ и солнцемъ. Такимъ образомъ Коньясъ властвовалъ надъ прихожанами, хотя находился въ постоянной ссор съ обитателями Морё, которые почти утратили вру и перестали исполнять свои обязанности по отношенію къ церкви. А учитель Феру, вчно голодный и раздраженный, поневол становился опаснымъ человкомъ и былъ на худомъ счету у начальства за то, что позволялъ себ осуждать общественный порядокъ, допускавшій, чтобы онъ, единственный представитель интеллигенціи и знанія, умиралъ съ голоду, въ то время, какъ рядомъ съ нимъ процвтали глупость и невжество, пользуясь правами на счастье и довольство.

Зима этого года была очень сурова; уже съ ноября мсяца Жонвиль и Морё были погребены подъ сугробами снга. Маркъ зналъ, что у Феру были больны двочки, и что онъ не могъ даже согрть ихъ бульономъ въ этотъ адскій холодъ. Онъ постарался помочь ему, но такъ какъ его собственныя средства были очень ограничены, то онъ долженъ былъ прибгнуть къ содйствію мадемуазель Мазелинъ. Маркъ тоже получалъ только тысячу франковъ жалованья; но, какъ секретарь мэріи, онъ имлъ нкоторое добавочное содержаніе, боле щедрое, чмъ то, которое получалъ Феру въ своемъ мстечк; школьное зданіе было гораздо лучше, и потому его семья находилась въ лучшихъ гигіеническихъ условіяхъ. Онъ, впрочемъ, едва ли могъ бы сводить концы съ концами, еслибы имъ не помогала госпожа Дюпаркъ, бабушка его жены: она посылала теплыя платья ребенку, снабжала бльемъ Женевьеву и длала имъ денежные подарки къ праздникамъ. Съ тхъ поръ, какъ у нихъ возникли недоразумнія благодаря длу Симона, старуха прекратила свои вспомоществованія, и Маркъ былъ этому почти радъ, такъ какъ его очень оскорбляли т жестокія слова, которыми госпожа Дюпаркъ сопровождала свои подачки. Однако, семья находилась теперь въ очень стсненныхъ обстоятельствахъ, и надо было напрягать вс свои силы, изощряться въ самой суровой экономіи, чтобы сводить концы съ концами и сохранить свое достоинство. Маркъ очень любилъ свое дло и теперь принялся за него съ удвоеннымъ рвеніемъ; видя его въ класс, въ эти холодные ноябрьскіе дни, оживленнымъ и энергичнымъ, никому не пришло бы въ голову, что въ его душ таится глубокая печаль, что его гложетъ ужасное отчаяніе, которое онъ тщательно скрывалъ подъ видомъ спокойнаго героизма. Осужденіе Симона поразило его своею чудовищною несправедливостью, и онъ не могъ оправиться отъ этого тяжелаго удара. Вечеромъ, посл окончанія классовъ, онъ часто сидлъ, подавленный горемъ, и глубоко вздыхалъ; Женевьева слышала, какъ онъ говорилъ про себя: «Ужасно, ужасно! Мн казалось, что я знаю свою страну, а я ея совсмъ не зналъ!» Для него было непостижимо, какъ могла Франція, его любимая Франція, стоявшая всегда во глав великаго освободительнаго движенія, совершить такую вопіющую несправедливость. Онъ обожалъ ее за ея великодушное стремленіе къ истин, за независимое мужество, за все, что она свершила великаго и благороднаго. И вдругъ она допустила, потребовала осужденія невиннаго; она вернулась къ прежнему безумію, къ прежнимъ пыткамъ суеврія! Это былъ страшный позоръ, котораго онъ не могъ забыть, который угнеталъ его, какъ будто онъ самъ несъ на себ частицу отвтственности… Въ немъ жила страсть къ истинной справедливости; онъ стремился научить другихъ понимать правду жизни, и для него было невыносимо переживать торжество лжи и не быть въ состояніи побороть ее и объявить во всеуслышаніе ту правду, которую онъ считалъ истинной! Маркъ постоянно обдумывалъ вс подробности дла, стараясь ухватиться за настоящую нить въ той путаниц, которую создали искусныя руки. Сидя вечеромъ посл тяжелаго дня труда около зажженной лампы рядомъ съ Женевьевой, онъ не скрывалъ своего отчаянія; видя его такимъ разстроеннымъ, она подходила къ нему, обнимала и цловала, стараясь ласкою успокоить его и облегчить страданія любимаго человка.

— Мой бдный другъ, — говорила она, — ты, наконецъ, захвораешь, если будешь такъ мучиться; старайся не думать объ этомъ грустномъ дл.

Марка трогала до слезъ заботливость жены, и онъ, въ свою очередь, нжно ее цловалъ.

— Да, да, ты права: не надо падать духомъ. Но что же длать, — я не могу не думать объ этомъ возмутительномъ процесс.

Тогда Женевьева, улыбаясь и приложивъ палецъ къ губамъ, вела его къ кроватк, гд ихъ дочурка Луиза спала тихимъ сномъ.

— Думай только о нашей дорогой малютк; общай мн, что ты будешь работать для нея. Пусть она будетъ такъ же счастлива, какъ мы съ тобою.

— Да, конечно, это — самое благоразумное. Но не должно ли наше личное счастье покоиться на всеобщемъ счасть всхъ людей?

Женевьева выказала много благоразумія и участія въ дл Симона. Она немало выстрадала, видя отношенія ея бабушки и матери, особенно первой, къ ея мужу; даже служанка Пелажи — и та избгала говорить съ Маркомъ. Когда молодые супруги покидали Мальбуа, прощаніе было самое холодное; съ тхъ поръ Женевьева лишь изрдка здила навщать старухъ, чтобы не допустить полнаго разрыва. Возвратясь въ Жонвиль, Женевьева опять прекратила посщеніе церковныхъ службъ, не желая, чтобы аббатъ Коньясъ пользовался ею, какъ орудіемъ для своихъ происковъ. Держась въ сторон отъ той борьбы, которую Маркъ затялъ съ кюрэ, и не всегда соглашаясь въ душ съ поступками мужа, такъ какъ въ ней коренились еще убжденія, полученныя въ дом бабушки, она, какъ любящая подруга, никогда ни единымъ словомъ упрека не огорчала Марка, а, напротивъ, постоянно выказывала ему свою горячую любовь. Также и по отношенію къ длу Симона она не допускала ни малйшихъ сомнній, увренная въ честности и благородств Марка и зная его чуткую ко всякой неправд душу. Оберегая интересы семьи, она только изрдка напоминала ему, чтобы онъ былъ осторожне въ выраженіи своихъ симпатій. Что сталось бы съ ними и съ ихъ ребенкомъ, еслибы ему отказали отъ мста? Они такъ горячо любили другъ друга, такъ жаждали взаимныхъ ласкъ, что никакая серьезная ссора не могла возникнуть между ними. Посл самой незначительной размолвки они бросались въ объятія другъ друга и забывали все на свт, наслаждаясь своею любовью.

— Дорогая, дорогая Женевьева! — восклицалъ онъ. — Разъ отдавшись другъ другу, невозможно и думать о серьезной ссор!

— Да, мой Маркъ, — отвчала она. — Я — вся твоя, и ты можешь длать со мною, что хочешь.

Поэтому онъ предоставилъ ей полную свободу. Еслибы она и стала посщать церковь, онъ не былъ бы въ силахъ помшать ей въ этомъ, уважая свободу совсти каждаго человка. Когда у нихъ родилась маленькая Луиза, ему и въ голову не пришло противиться ея крещенію, до того онъ самъ еще находился подъ вліяніемъ установившихся обычаевъ. Иногда въ немъ шевелились неясныя сожалнія. Но разв любовь не сглаживала вс недоразумнія, и разв самыя печальныя и неожиданныя случайности не забывались въ нжныхъ объятіяхъ, когда сердца любящихъ бились одною всепроникающею страстью?..

Если Маркъ все еще находился подъ грустнымъ вліяніемъ дла Симона, то это происходило оттого, что онъ не могъ не заниматься имъ. Онъ поклялся не покладать рукъ, пока не откроетъ настоящаго преступника, и держалъ данную клятву со всею страстью человка, врнаго своему длу. Каждый четвергъ, когда у него была свободная минутка, онъ спшилъ въ Мальбуа и навщалъ семью Лемановъ, въ ихъ мрачной лавчонк въ улиц Тру. Осужденіе Симона разразилось надъ этой семьей, какъ ударъ грома; они переживали вс ужасныя послдствія своего родства съ каторжникомъ; вс друзья и знакомые отшатнулись отъ нихъ, заказчики покинули несчастнаго Лемана, и семья непремнно погибла бы съ голоду, еслибы не получила случайной, хотя и очень невыгодной работы на большой магазинъ готоваго платья въ Париж.

Больше всего страдали отъ ужасной ненависти, которая окружала семью, сама Рахиль, такая впечатлительная и добродушная, и ея дти Жозефъ и Сара. Они не могли посщать школы: мальчишки преслдовали ихъ свистками и бросали въ нихъ каменья; мальчикъ однажды вернулся домой съ разсченной губой. Госпожа Симонъ носила глубокій трауръ, который еще больше оттнялъ ея необыкновенную красоту; она плакала по цлымъ днямъ и все еще надялась на чудо. Среди убитой горемъ семьи одинъ только Давидъ сохранялъ свое мужество; молчаливый и дятельный, онъ не терялъ надежды и энергично продолжалъ свои розыски. Онъ задался почти неосуществимой задачей спасти и возстановить честь брата; онъ поклялся ему въ ихъ послднее свиданіе посвятить всю свою жизнь раскрытію ужасной тайны; онъ поклялся найти настоящаго преступника и обнаружить наконецъ правду передъ всмъ свтомъ. Онъ окончательно поручилъ дло объ эксплуатаціи песку и камня хорошему управляющему, такъ какъ безъ денегъ онъ не могъ продолжать своихъ разслдованій, а самъ все свое время посвящалъ длу брата, присматриваясь къ самымъ незначительнымъ фактамъ и стараясь напасть на настоящій слдъ. Еслибы его мужественная энергія и могла, въ конц концовъ, ослабть, то письма, получаемыя имъ изъ Кайенны, снова возбуждали его къ новому проявленію нечеловческихъ усилій. Отъздъ Симона вмст съ другими несчастными, ужасный перездъ до мста назначенія, вс ужасы каторги, вс подробности жизни брата наполняли его душу содроганіемъ, и онъ ежеминутно представлялъ себ его страданія. Затмъ администрація начала цензуровать письма Симона; тмъ не мене въ каждомъ слов, въ каждой фраз чувствовалась невыразимая пытка, возмущеніе невиннаго, вчно думающаго о преступленіи другого лица, за которое ему приходилось нести наказаніе. Не сойдетъ ли онъ, въ конц концовъ, съ ума отъ столь ужасныхъ мученій? Симонъ отзывался съ участіемъ о своихъ товарищахъ по каторг, о ворахъ и убійцахъ; вся его ненависть была направлена противъ сторожей и надзирателей, которые, лишенные всякаго контроля, обратились въ пещерныхъ людей и вдали отъ цивилизованнаго міра потшались тмъ, что заставляли страдать другихъ людей. Среда, въ которую попалъ Симонъ, была среда крови и грязи, и когда одинъ изъ помилованныхъ каторжниковъ пріхалъ въ Малибуа и разсказалъ Давиду, въ присутствіи Марка, о тхъ ужасахъ, которые происходили на каторг, оба друга были вн себя отъ охватившаго ихъ отчаянія и съ новою силою поклялись освободить несчастнаго страдальца.

Къ сожалнію, общія усилія Давида и Марка не приводили пока ни къ какому благопріятному результату, несмотря на то, что они вели свои розыски съ предусмотрительною осторожностью. Главное ихъ вниманіе было обращено на школу братьевъ, и въ особенности на брата Горгія, котораго они продолжали подозрвать. Черезъ мсяцъ посл окончанія процесса три помощника, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, куда-то скрылись: ихъ, вроятно, послали въ другую общину, быть можетъ, на другой конецъ Франціи; остался одинъ лишь братъ Фульгентій, руководителъ школы, и ему были посланы три новыхъ помощника. Ни Давидъ, ни Маркъ не могли вывести никакихъ заключеній изъ подобнаго факта, такъ какъ въ немъ не было ничего особеннаго: братья часто перемщались изъ одного учрежденія въ другое. А такъ какъ отосланы были вс три брата, то нельзя было добиться, который изъ нихъ являлся причиной перемщенія. Самое ужасное зло выражалось въ томъ, что процессъ Симона нанесъ полное пораженіе свтской школ; многія семьи взяли оттуда своихъ дтей и перевели ихъ въ школу братьевъ. Ханжи, въ особенности женщины, подняли крикъ изъ-за этой ужасной исторіи и утверждали, что свтское обученіе, изъ котораго было исключено духовное начало, и было причиной отвратительнаго насилія и убійства. Никогда еще школа братьевъ не достигала такого процвтанія; это было настоящее торжество для всей конгрегаціи, и въ Мальбуа встрчались лишь сіяющія лица духовныхъ особъ и монаховъ. Къ довершенію всего, новый учитель, назначенный на мсто Симона, несчастный, жалкій человчекъ, по имени Мешенъ, повидимому, не былъ въ состояніи бороться съ тмъ потокомъ всякихъ мерзостей, который былъ направленъ противъ школы. Говорили, что онъ слабъ грудью и очень страдаетъ отъ суровой зимы, такъ что ему приходилось нердко поручать свой классъ Миньо; послдній, потерявъ твердаго руководителя, подпалъ подъ вліяніе мадемуазель Рузеръ, все боле и боле подчинявшейся клерикаламъ, которые являлись хозяевами страны. Могъ ли онъ пренебречь мелкими подарками, хорошими отзывами Морезена и надеждами на быстрое повышеніе? Она уговорила его водить дтей къ обдн и повсить въ класс нсколько картинъ духовнаго содержанія. Начальство не протестовало противъ подобныхъ начинаній, разсчитывая, быть можетъ, что такіе пріемы окажутъ хорошее дйствіе на семьи, и что он снова будутъ посылать дтей въ свтскую школу. На самомъ дл весь Мальбуа перешелъ во власть клерикаловъ, и кризисъ грозилъ сдлаться очень серьезнымъ.

Поэтому Маркъ приходилъ въ искреннее отчаяніе, наблюдая, какое страшное невжество царило во всей стран. Имя Симона сдлалось всеобщимъ пугаломъ, и достаточно было произнести его, чтобы повергнуть людей въ ужасъ и вызвать у нихъ крики презрнія и злобы. Это было проклятое имя, которое для толпы являлось олицетвореніемъ самаго отвратительнаго преступленія. Надо было поневол молчать, не позволять себ ни малйшаго намека, подъ страхомъ возбудить противъ себя и родныхъ ненависть всхъ классовъ общества. Находились, конечно, и трезвые умы, которые и посл осужденія Симона смутно чувствовали, что дло неладно, и готовы были врить въ невинность несчастнаго; но, видя вокругъ себя такой полный взрывъ ненависти, они должны были молчатъ и совтовали и другимъ не высказывать протеста. Къ чему бы это привело? Къ чему напрасно жертвовать собою, безъ всякой надежды, что когда-нибудь истина восторжествуетъ?.. Маркъ поражался и отчаивался, узнавая подобные факты; его до глубины души возмущали та испорченность и то невжество, въ которомъ гибла главная масса населенія Франціи; кругомъ было настоящее болото, изъ котораго подымались ядовитые міазмы, и оно все больше и больше засасывало людей, покрывая ихъ души мутной тиной. Случайно Марку пришлось встртиться съ крестьяниномъ Бонгаромъ, съ рабочимъ Долуаромъ, съ чиновникомъ Савеномъ, и онъ увидлъ, что вс трое охотно взяли бы своихъ дтей изъ свтской школы и отдали бы ихъ въ школу братьевъ; если они пока еще не сдлали этого, то изъ тайнаго страха навлечь на себя неудовольствіе властей. Бонгаръ отказался высказывать какія бы то ни было мннія о дл Симона: это до него не касалось; онъ даже не зналъ, на чью сторону ему стать: на сторону правительства или духовенства; впрочемъ, онъ какъ-то высказалъ, что евреи напускали болзни на скотъ, и даже утверждалъ, будто его дти видли, какъ какой-то человкъ бросалъ блый порошокъ въ колодецъ. Долуаръ продолжалъ кричать о томъ, что вольнодумцы хотятъ уничтожить армію; одинъ товарищъ разсказалъ ему, будто между евреями составился синдикатъ съ цлью продать Францію Германіи; потомъ онъ грозился пойти въ школу и прибитъ новаго учителя, если его дти, Августъ и Шарль, разскажутъ ему какія-нибудь гадости объ этой школ, растлвающей дтей. Савенъ относился къ длу съ большею сдержанностью, но высказывалъ много горечи, считалъ себя оскорбленнымъ; его постоянно мучили финансовыя затрудненія, и въ душ онъ жаллъ, что не перешелъ на сторону церкви; по его мннію, онъ проявилъ много республиканскаго геройства, отказываясь отъ тхъ предложеній, которыя ему длались духовникомъ его жены; что касается дла, то, по его мннію, оно было лишь гнусной комедіей, осужденіемъ одной жертвы, чтобы спасти честь школы, какъ свтской, такъ и духовной; онъ даже подумывалъ о томъ, чтобы взять своихъ дтей, Гортензію, Ахилла и Филиппа, изъ школы и дать имъ расти на свобод, безъ всякаго образованія. Маркъ слушалъ вс эти разсужденія и уходилъ домой съ тревогой въ душ; онъ не могъ понять, какъ могли люди, не лишенные здраваго смысла, такъ ужасно заблуждаться. Его пугало подобное умственное извращеніе, и онъ считалъ, что оно приноситъ больше вреда, чмъ совершенное невжество: постоянный обмнъ безсмысленныхъ сплетенъ, непроницаемый слой народныхъ предразсудковъ и суеврій, вліяніе всевозможныхъ легендъ и побасенокъ должны были, въ конц концовъ, совершенно извратить умы народной массы. Какъ приступить къ длу оздоровленія, какъ вернуть несчастной націи умственное и нравственное благосостояніе?

Однажды Маркъ, зайдя въ лавку госпожъ Миломъ, чтобы купить книгу, былъ сильно пораженъ слдующимъ фактомъ. Въ лавк находились об женщины и ихъ сыновья, Себастіанъ и Викторъ. У прилавка стояла младшая вдова и нсколько испугалась внезапному появленію Марка; впрочемъ, она сейчасъ же овладла собою, только на лбу появилась зловщая морщинка. Другая вдова вскочила съ мста и видимо взволновалась; она увела Себастіана подъ предлогомъ, что ему надо вымыть руки. Такое бгство очень сильно подйствовало на Марка; онъ убдился въ томъ, что давно подозрвалъ, а именно, что об были очень смущены осужденіемъ невиннаго Симона. «Не откроется ли когда-нибудь истина именно здсь, въ этой незначительной лавчонк?» — подумалъ онъ. Маркъ ушелъ въ сильномъ волненіи, посл того, какъ младшая вдова, желая замаскировать бгство своей невстки, стала ему болтать всякій вздоръ: что какая-то старая дама видла во сн Зефирена, жертву Симона, съ пальмовой вткой въ рук; что школа братьевъ, съ тхъ поръ, какъ ихъ осмлились заподозрить, охраняется отъ молніи: три раза она ударила по сосдству, но школа осталась невредимой.