Истина

На слдующій день, во вторникъ, начался допросъ свидтелей при еще большемъ стеченіи публики. Первымъ былъ допрошенъ младшій учитель Миньо, который не былъ на суд такъ твердъ въ отвтахъ, какъ передъ слдственнымъ судьей; онъ нершительно указывалъ тотъ часъ, когда слышалъ шаги; его совсть честнаго малаго какъ будто трепетала передъ ужасными послдствіями его показаній. Но мадемуазель Рузеръ, напротивъ, давала свои показанія съ точною жестокостью: она спокойно указывала часъ — одиннадцать безъ четверти, прибавляя, что отлично распознала голосъ и шаги Симона. Затмъ послдовалъ длинный рядъ желзнодорожныхъ служащихъ, случайныхъ прохожихъ; посредствомъ ихъ показаній старались установить, воспользовался ли подсудимый поздомъ десять тридцать, какъ то утверждалъ прокуроръ, или онъ вернулся пшкомъ, какъ показывалъ самъ; показанія были безконечны, противорчивы и сбивчивы, но общее впечатлніе получилось скоре въ пользу защиты. Наконецъ появились столь нетерпливо ожидаемые отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій. Первый отвчалъ очень сдержанно и разочаровалъ публику; онъ просто объяснилъ глухимъ голосомъ, въ какомъ вид нашелъ жертву на полу около кровати. Братъ Фульгентій, напротивъ, позабавилъ всю аудиторію необыкновенно сбивчивымъ, но восторженнымъ разсказомъ того же самаго событія, причемъ кривлялся и размахивалъ руками, какъ сумасшедшій; онъ, повидимому, остался очень доволенъ произведеннымъ впечатлніемъ, такъ какъ умышленно путалъ и перевиралъ все, что говорилъ съ самаго начала слдствія. Наконецъ были допрошены три помощника, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, которые были вызваны въ качеств свидтелей защитниками подсудимаго. Дельбо легко пропустилъ двухъ первыхъ, посл нсколькихъ незначительныхъ вопросовъ; но когда очередь дошла до Горгія, онъ всталъ и выпрямился во весь свой ростъ. Бывшій крестьянинъ, сынъ садовника при помсть Вальмари, Жоржъ Плюме, превратившійся впослдствіи въ брата Горгія, былъ крпкій и здоровый малый, хотя и худощавый; низкій и суровый лобъ, выдающіяся скулы и чувственный ротъ подъ острымъ, хищнымъ носомъ не внушали никакой симпатіи. Черный, гладко выбритый, онъ поражалъ постояннымъ нервнымъ подергиваніемъ лица, особенно лвой стороны верхней губы, причемъ онъ невольно оскаливалъ зубы, и это придавало ему зловщій, непріятный видъ. Когда онъ появился въ своей старой, обтрепанной ряс съ блыми брыжжами довольно сомнительной чистоты, но всей аудиторіи пронеслось какое-то содроганіе, совершенно необъяснимое. Между свидтелемъ и адвокатомъ сразу же загорлся словесный поединокъ; вопросы сыпались острые, какъ удары шпаги; отвты, которые парировали нападеніе, были отрывистые; его спрашивали, какъ онъ провелъ вечеръ въ день преступленія, сколько времени затратилъ, чтобы отвести домой маленькаго Полидора, и когда вернулся въ училище. Публика слушала въ недоумніи, не понимая, куда клонятся вопросы защитника, и какое значеніе иметъ подобный допросъ, такъ какъ сама личность монаха была для большинства совсмъ незнакома. Впрочемъ, братъ Горгій не затруднялся въ отвтахъ и давалъ ихъ рзкимъ, ироническимъ тономъ; онъ привелъ доказательства, что въ половин одиннадцатаго лежалъ въ своей кель и спалъ; братья Исидоръ и Лазарь были вновь допрошены, а также привратникъ школы и двое изъ горожанъ, запоздавшихъ на прогулк: вс подтвердили то, что говорилъ Горгій. Эта схватка, впрочемъ, не окончилась безъ вмшательства предсдателя суда Граньона, который воспользовался случаемъ, чтобы лишить Дельбо голоса; онъ сдлалъ это на томъ основаніи, что тотъ ставилъ духовному лицу оскорбительные вопросы. Дельбо возражалъ; загорлся споръ, во время котораго братъ Горгій стоялъ съ торжествующимъ видомъ и бросалъ презрительные взгляды въ сторону Дельбо, точно хотлъ показать, что не боялся ничего, потому что находился подъ покровительствомъ своего Бога, неумолимаго въ преслдованіи и наказаніи неврныхъ. Хотя Дельбо и не добился никакихъ благопріятныхъ результатовъ, но самый инцидентъ произвелъ большую сенсацію; многіе боялись, что у присяжныхъ могли возникнуть сомннія, и Симонъ могъ бытъ оправданъ. Этотъ страхъ, впрочемъ, вскор смнился торжествомъ, когда приглашенные эксперты, Бадошъ и Трабю, объяснили среди всеобщаго смятенія, какимъ образомъ они раскрыли иниціалы Симона Е и С, переплетенные вмст, въ уголк прописи, гд никто ничего не могъ разобрать. Эта пропись являлась собственно единственнымъ вещественнымъ доказательствомъ, и показаніе этихъ двухъ экспертовъ имло ршающее значеніе. Ихъ слова представляли собою осужденіе Симона, и въ эту минуту отецъ Филибенъ, который внимательно слдилъ за ходомъ дла, обратился съ просьбой къ предсдателю позволить ему сдлать еще показаніе. Онъ заговорилъ громкимъ и восторженнымъ голосомъ, совершенно непохожимъ на тотъ глухой тонъ, какимъ онъ давалъ свои первыя показанія; онъ сообщилъ о томъ, что видлъ письмо, подписанное точно такими же иниціалами. Когда Граньонъ сталъ настаивать на боле подробномъ показаніи, отецъ Филибенъ протянулъ руки къ распятію и заявилъ театральнымъ голосомъ, что это секретъ исповдальни, и что онъ ни слова не можетъ прибавить къ своимъ показаніямъ. Засданіе было закрыто при общемъ смятеніи и невыразимомъ шум и гвалт. Въ среду былъ поставленъ вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Предстояло выслушать отчетъ о судебномъ вскрытіи и допросить дтей. Предсдатель суда имлъ право ршить вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Не оспаривая этого права, Дельбо старался доказать весь вредъ подобной таинственности. Граньонъ, тмъ не мене, настоялъ на своемъ и приказалъ очистить залу; жандармы, которыхъ было достаточное количество, немедленно исполнили его приказаніе, выталкивая публику изъ дверей залы. Получилась страшная суматоха, толкотня, и затмъ въ коридорахъ начались разговоры, которые носили страстный и бурный характеръ. Допросъ продолжался два часа, и за это время возбужденіе постепенно усиливалось. Все то, что говорилось въ зал, казалось, проникало сквозь стны; передавались самыя ужасныя подробности, которыя волновали публику и вызывали всеобщее негодованіе. Говорили о тожъ, что было написано въ отчет судебнаго вскрытія; обсуждали каждое выраженіе, дополняя его новыми подробностями, до сихъ поръ неизвстными, и которыя еще больше подтверждали виновность Симона. Затмъ послдовали догадки о показаніяхъ учениковъ, дтей Бонгара, Долуара, Савена и Миломъ. Имъ приписывали то, чего они никогда не говорили. Вс прониклись увренностью, что дти были также подвергнуты насилію; наконецъ многіе утверждали, несмотря на протесты Дельбо, что сами симонисты просили о томъ, чтобы допросы были произведены при закрытыхъ дверяхъ, ради спасенія свтской школы отъ такого посрамленія. Оставалось ли посл этого какое-нибудь сомнніе въ томъ, что Симонъ будетъ осужденъ? Тхъ, которые еще могли говорить о недостаточности уликъ, можно было убдить тми доказательствами, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, и которыя были имъ неизвстны. Когда двери были снова раскрыты, публика ворвалась въ залу бурнымъ потокомъ, разнюхивая и выслживая, что тутъ было говорено безъ нея, и возбужденная таинственными, грязными предположеніями. Конецъ засданія прошелъ въ допрос нсколькихъ свидтелей, вызванныхъ защитой, въ томъ числ и Марка; вс говорили о томъ, какой добрый и мягкій человкъ Симонъ, какой онъ нжный мужъ и любящій отецъ. Одинъ изъ свидтелей обратилъ на себя особенное вниманіе публики: это былъ инспекторъ народныхъ школъ, Морезенъ, которому Дельбо устроилъ очень непріятную штуку, вызвавъ его въ качеств свидтеля. Морезенъ являлся оффиціальнымъ представителемъ министерства народнаго просвщенія и, желая, съ одной стороны, угодить непосредственному начальству, инспектору академіи Баразеру, котораго считалъ скрытымъ приверженцемъ симонистовъ, принужденъ былъ дать хорошій отзывъ о Симон, какъ о преподавател; зато потомъ Морезенъ не могъ воздержаться, чтобы не сдлать нсколько намековъ на его плохую нравственность, лукавство и коснуться вообще вопроса о религіозной нетерпимости.

Весь четвергъ и всю пятницу, цлыхъ два дня, продолжались рчи: обвинительная Ла-Биссоньера и защитительная Дельбо. Первый старался какъ можно меньше принимать участія въ допрос свидтелей и ограничивался тмъ, что длалъ замтки или любовался своими ногтями. Въ сущности онъ не былъ вполн спокоенъ за исходъ дла и раздумывалъ о томъ, не отказаться ли ему отъ нкоторыхъ пунктовъ обвиненія за недостаточностью уликъ. Поэтому его рчь оказалась довольно безцвтной. Онъ ограничился тмъ, что основывалъ свое обвиненіе на очевидной правдоподобности преступнаго дянія обвиняемаго. Онъ кончилъ тмъ, что призывалъ къ точному примненію закона о наказуемости. Говорилъ онъ неполныхъ два часа, и успхъ его рчи былъ сомнительный. Дельбо не кончилъ своей защиты въ тотъ день и перенесъ окончаніе рчи на слдующее утро. Вполн владя собою, онъ въ нервныхъ и законченныхъ фразахъ обрисовалъ весь нравственный обликъ Симона; онъ представилъ его образцовымъ преподавателемъ, любимымъ своими учениками, прекраснымъ мужемъ восхитительной женщины и отцомъ прелестныхъ малютокъ. Затмъ онъ развернулъ передъ слушателями всю ужасную картину зврскаго преступленія, его животную, грубую форму, и спросилъ, могъ ли такой человкъ, какъ Симонъ, совершить подобный поступокъ? Онъ разбивалъ одно за другимъ вс доказательства, приведенныя обвиненіемъ, и доказалъ ихъ невозможность, ихъ полную неосновательность. Въ особенности онъ протестовалъ противъ показаній обоихъ экспертовъ, Бадоша и Трабю, выставилъ всю очевидную нелпость ихъ экспертизы и доказалъ, что листокъ прописей не можетъ быть ни въ какомъ случа сочтенъ за улику противъ Симона. Разбирая вс подробности дла, онъ коснулся и тхъ обвиненій, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, за что на него снова обрушились громы и молніи со стороны предсдателя Граньона, и между ними завязался отчаянный споръ. Съ этой минуты Дельбо говорилъ подъ страхомъ, что его лишатъ права слова; изъ защитника онъ превратился въ обвинителя и бросилъ въ лицо суда, братьевъ капуциновъ и іезуитовъ самыя жестокія истины, не жаля также и отца Крабо; онъ напалъ на него, какъ на главу всей шайки. Преступленіе могло быть совершено только однимъ изъ братьевъ, и, не называя имени, онъ все же далъ понять, что настоящимъ преступникомъ былъ не кто иной, какъ братъ Горгій; онъ привелъ вс доказательства, которыя заставили его придти къ такому убжденію; набросалъ картину клерикальныхъ интригъ и цлаго громаднаго заговора, составленнаго съ цлью погубить Симона, осудить невиннаго, чтобы спасти виновнаго. Обращаясь къ присяжнымъ, онъ громкимъ голосомъ закончилъ свою рчь, объясняя имъ, что ихъ склоняютъ не къ осужденію убійцы Зефирена, а къ тому, чтобы погубить свтскаго преподавателя-жида. Такой выводъ, среди протестовъ предсдателя и криковъ негодованія всей залы, могъ быть сочтенъ за торжество ораторскаго искусства, но кліентъ его долженъ былъ заплатить за такое торжество еще боле суровымъ наказаніемъ. Тотчасъ же со своего мста поднялся Ла-Биссоньеръ и съ печальнымъ, негодующимъ лицомъ началъ ему возражать. «Произошелъ невроятный скандалъ, — говорилъ онъ: — защита осмлилась обвинить одного изъ братьевъ, не представивъ ни одной серьезной улики. Она поступила еще хуже: она выставила соучастниками преступленія другихъ духовныхъ лицъ, ихъ начальниковъ, и коснулась даже одного высокопоставленнаго и всми уважаемаго лица, передъ которымъ вс честные люди преклоняются съ почтеніемъ. Подобныя рчи подрываютъ религію, даютъ волю дикимъ страстямъ и приводятъ отечество на край гибели, потакая всякимъ его врагамъ и вольнодумцамъ». Прокуроръ, не переставая, говорилъ три часа на эту тему громкимъ голосомъ, нападая на враговъ общества и употребляя необыкновенно цвтистыя выраженія; онъ выпрямлялся во весь свой небольшой ростъ, какъ будто его уносили къ небу возвышенныя мысли и стремленія къ повышенію, которыми онъ былъ проникнутъ. Кончая, онъ ударился въ иронію и заявилъ, что неужели достаточно быть евреемъ, чтобы оказаться невиннымъ, и, обращаясь къ присяжнымъ, просилъ ихъ примнить законъ во всей его строгости и наказать по заслугамъ ужаснаго истязателя и убійцу невиннаго ребенка. Раздались бурныя рукоплесканія. Дельбо въ заключительномъ слов, не стсняясь, излилъ все свое негодованіе и за это былъ освиставъ самымъ безпощаднымъ образомъ; со всхъ сторонъ слышались крики и угрозы.

Было уже семь часовъ вечера, когда присяжные удалились въ совщательную комнату. Такъ какъ вопросовъ было поставлено немного, то публика надялась, что придется ждать не боле часа, и можно еще будетъ поспть къ обду домой. Наступила темнота; нсколько лампъ, разставленныхъ по столамъ, плохо освщали громадную залу. На скамейк, гд сидли журналисты, кипла работа, и тамъ были разставлены свчи, которыя казались погребальными факелами. Воздухъ былъ туманный и жаркій; по комнат точно скользили грязныя тни, тмъ не мене ни одна дама не покинула залы; публика упорно ждала, и скудно освщенныя лица казались привидніями. Страсти разыгрались: слышались громкіе разговоры среди общаго шума, напоминавшаго кипніе котла. Немногіе находившіеся тутъ симонисты торжествовали, увряя другъ друга, что присяжные не могутъ вынести обвинительнаго приговора. Несмотря на бурный успхъ заключительной рчи Ла-Биссоньера, антисимонисты, которые наполняли собою залу, благодаря заботливости предсдателя Граньона, находились въ довольно нервномъ настроеніи, опасаясь, какъ бы очистительная жертва не ускользнула изъ ихъ рукъ. Говорили, что архитекторъ Жакенъ, старшина присяжныхъ, высказывалъ кому-то свои тревоги, боясь осудить человка, противъ котораго почти не было уликъ. Упоминались имена еще трехъ присяжныхъ, лица которыхъ во время преній выражали сочувствіе подсудимому. Являлось опасеніе, что его оправдаютъ. Ожиданіе становилось все тягостне и мучительне; оно продолжалось безконечно, гораздо дольше, чмъ предполагали. Пробило восемь часовъ, потомъ девять, а присяжные все еще не выходили. Два часа подрядъ они сидли взаперти и, вроятно, не могли придти къ соглашенію. Хотя двери совщательной комнаты были плотно заперты, однако оттуда долеталъ шумъ голосовъ, и въ залу проникали, неизвстно — какимъ образомъ, подробности спора; все это страшно волновало публику, умиравшую съ голода, усталую и разбитую. Внезапно разнесся слухъ, что старшина присяжныхъ, отъ имени своихъ коллегъ, проситъ предсдателя суда придти въ совщательную комнату. Другіе говорили, что самъ предсдатель предложилъ присяжнымъ свои услуги, желая поговорить съ ними; это показалось недостаточно корректнымъ. Потомъ снова началось ожиданіе; минуты проходили медленно одна за другой, безконечныя, скучныя.

Что длалъ предсдатель въ совщательной комнат?

По закону, онъ могъ лишь разъяснить присяжнымъ примненіе статей закона въ томъ случа, если они боялись навлечь на подсудимаго слишкомъ строгое наказаніе. Для простого разъясненія его пребываніе въ совщательной комнат казалось слишкомъ долгимъ; среди приверженцевъ Граньона началъ распространяться другой слухъ, будто онъ, посл закрытія засданія, получилъ важныя сообщенія, которыя счелъ своимъ долгомъ довести до свднія присяжныхъ, помимо прокурора и защитника. Пробило десять часовъ, когда, наконецъ, присяжные засдатели вернулись въ залу суда.

Наступила полная тишина, тревожная въ своемъ напряженіи; судьи вернулись на свои мста, образуя красныя, кровавыя пятна въ туманномъ полумрак; архитекторъ Жакенъ, старшина присяжныхъ, всталъ и слабымъ голосомъ, блдный и дрожащій, произнесъ установленную формулу. Отвты присяжныхъ были «да» на вс пункты обвиненія; затмъ они высказали, — безъ всякаго логическаго основанія, исключительно ради того, чтобы смягчить наказаніе, — что обвиняемый «заслуживаетъ снисхожденія». По закону, ему предстояла пожизненная каторга, и предсдатель Граньонъ тотчасъ же объявилъ объ этомъ съ обычною своею развязностью, довольный, что наконецъ покончилъ съ этимъ дломъ. Прокуроръ республики, Ла-Биссоньеръ, быстрымъ движеніемъ сталъ собирать свои бумаги, успокоенный тмъ, что онъ добился своего. Въ зал между тмъ раздались бурные возгласы восторга, дикія завыванія голодной своры, которой удалось наконецъ затравить свою жертву. Это было настоящее торжество каннибаловъ, пожиравшихъ человка съ плотоядною жадностью. Но среди всхъ этихъ дикихъ воплей и невообразимаго шума одинъ крикъ раздавался ясно. Это былъ крикъ Симона, который, не переставая, повторялъ: «Я невиненъ! Я невиненъ!» Этотъ упорный возгласъ возвщалъ отдаленную истину, которая находила откликъ во всхъ честныхъ сердцахъ; адвокатъ Дельбо, заливаясь слезами, обнималъ осужденнаго и братски его лобызалъ.

Давидъ, который не ршался присутствовать на судебномъ процесс, чтобы не раздражать еще боле антисемитскія страсти, дожидался окончанія дла на квартир Дельбо, на улиц Фонтанье. До десяти часовъ онъ ждалъ съ возрастающей тревогой, считая минуты, сжигаемый какъ бы лихорадкой, не зная, радоваться ему или отчаиваться такому запозданію. Онъ каждую минуту высовывался изъ окна и прислушивался къ малйшему шуму. Отдльные крики прохожихъ сообщили ему ужасное извстіе, когда Маркъ, наконецъ, вбжалъ въ комнату и, рыдая, подтвердилъ ему страшный конецъ. Вмст съ Маркомъ въ комнату вошелъ и Сальванъ, который встртилъ его у выхода изъ залы суда и въ отчаяніи проводилъ до квартиры адвоката. Вс трое провели вмст ужасныя минуты. Наконецъ вернулся Дельбо, который навстилъ Симона въ тюрьм; онъ нашелъ его твердымъ и мужественнымъ; Дельбо бросился на шею Давида и поцловалъ его, какъ поцловалъ несчастнаго брата тамъ, въ тюрьм.

— Плачьте, плачьте, мой другъ! — воскликнулъ онъ. — Сегодня свершилась одна изъ самыхъ чудовищныхъ несправедливостей нашего вка!

IV

Когда начались школьныя занятія, и Маркъ вернулся въ Жонвиль, ему пришлось перенести еще другую непріятность, помимо той тревоги, въ которой онъ находился благодаря длу Симона. Мстный кюрэ, аббатъ Коньясъ, пытался склонить на свою сторону мэра, крестьянина Мартино, дйствуя при посредств его жены, красивой женщины, и тмъ подготовляя большія непріятности учителю.

Этотъ аббатъ Коньясъ былъ очень непріятный человкъ, высокій, худой, съ острымъ подбородкомъ, крючковатымъ носомъ и цлой гривой жесткихъ черныхъ волосъ. Глаза его горли свирпымъ огнемъ, и костлявыя, довольно грязныя руки готовы были свернуть шею всякому при малйшемъ противодйствіи. Ему было лтъ подъ сорокъ, и жилъ онъ одинокій съ шестидесятилтней служанкой, горбатой и злющей, ужасной скрягой, по имени Пальмира; ея боялась вся округа еще больше, чмъ самого аббата, котораго она берегла и защищала, какъ цпная собака. Про него говорили, что онъ ведетъ строгую, добродтельную жизнь; это не мшало ему надаться и напиваться, хотя никто не видалъ его пьянымъ. Сынъ крестьянина, недалекій и упрямый, онъ придерживался строгой буквы катехизиса и довольно сурово управлялъ своей паствой, требуя до послдней копейки того, что ему причиталось за требы, и не спуская ни гроша даже самому бднйшему крестьянину. Ему давно уже хотлось забрать въ свои руки мэра Мартино, чтобы явиться въ дйствительности полновластнымъ хозяиномъ прихода и, помимо религіознаго вліянія, заполучить и кое-какія личныя выгоды. Ссора его съ Маркомъ произошла изъ-за тридцати франковъ, которые община платила учителю за то, чтобы тотъ звонилъ въ колоколъ; Маркъ продолжалъ получать эту сумму, хотя ршительно отказался звонить на колокольн.

Мартино, однако, былъ не такой человкъ, котораго легко было покорить, если у него была поддержка. Онъ былъ однихъ лтъ съ аббатомъ; у него было толстое, упрямое лицо, большіе глаза навыкат и рыжіе волосы; онъ говорилъ мало и не доврялъ никому. Его считали за самаго богатаго и самаго уважаемаго земледльца общины; главною причиною такого отношенія къ нему односельчанъ было то, что ему принадлежали самыя обширныя поля, и благодаря этому его постоянно избирали мэромъ, девять лтъ подрядъ. Онъ былъ совершенно необразованъ, съ трудомъ читалъ и писалъ, и не любилъ выказывать предпочтенія ни церкви, ни школ, держась политики невмшательства, хотя, въ конц концовъ, всегда переходилъ на сторону сильнйшаго, или кюрэ, или учителя. Въ душ онъ всегда былъ на сторон послдняго, такъ какъ у него въ крови была наслдственная ненависть крестьянина къ духовнымъ лицамъ, постоянно празднымъ, но любившимъ житейскія блага; онъ находилъ, что эти аббаты очень жадны и, кром того, постоянно подчиняютъ себ чужихъ женъ и дочерей во имя какого-то жестокаго и ревниваго божества. Самъ онъ не ходилъ въ церковь, но и не выступалъ открыто противъ духовенства, сознавая въ душ, что между ними попадаются очень вліятельные люди. Видя неустанную энергію и необыкновенное трудолюбіе Марка, Мартино мало-по-малу сталъ на его сторону, поощрялъ его, но все же держался насторож.

Тогда аббату Коньясу пришло въ голову дйствовать черезъ посредство жены Мартино; она не принадлежала къ числу прилежныхъ прихожанокъ, но появлялась въ церкви аккуратно каждое воскресенье. Смуглая, съ большими глазами и свжимъ ртомъ, довольно полная, она имла репутацію порядочной кокетки; она любила щегольнуть нарядами, надть хорошее платье, кружевной чепчикъ, навсить на себя золотыя украшенія. Ея постоянное хожденіе въ церковь объяснялось тмъ, что это было единственное мсто, гд она постоянно могла щегольнуть новыми нарядами, себя показать и на другихъ посмотрть, окидывая любопытнымъ взоромъ всхъ своихъ сосдокъ. Среди этого села съ восемьюстами жителей не было другого мста, гд бы можно было показать себя людямъ, кром какъ въ церкви, которая являлась такимъ образомъ и салономъ, и театромъ, и гуляньемъ, — единственнымъ мстомъ развлеченія для такихъ женщинъ, которыя гонялисъ за удовольствіями; вс почти крестьянки, какъ и жена Мартино, приходили въ церковь, чтобы имть возможность принарядиться и похвастать своими костюмами. Матери учили этому своихъ дочерей, и такимъ образомъ установился обычай, котораго держались вс. Польщенная вниманіемъ аббата Коньяса, госпожа Мартино пыталась убдить мужа, что въ этой исторіи о тридцати франкахъ право на сторон аббата. Но Мартино сразу ее осадилъ и заставилъ замолчать, совтуя ей знать своихъ коровъ и не мшаться въ дла, которыхъ она не понимаетъ; онъ еще придерживался того мннія, что женщинамъ нечего соваться въ мужскія дла.

Въ сущности исторія съ тридцатью франками была очень простая. Съ тхъ поръ, какъ въ Жонвил существовала школа, учитель получалъ эти тридцать франковъ за то, что звонилъ въ колоколъ. Маркъ, который отказался отъ этой обязанности, уговорилъ муниципальный совтъ дать этимъ тридцати франкамъ другое назначеніе, говоря, что если кюрэ желаетъ имть звонаря, то можетъ оплатить его изъ своихъ средствъ. Древніе часы на колокольн шли такъ плохо, что постоянно отставали; случилось, что старый часовой мастеръ, вернувшійся на родину, требовалъ какъ разъ тридцать франковъ въ годъ, чтобы чинить ихъ и слдить за правильнымъ ходомъ часовъ. Маркъ сперва завелъ всю эту исторію просто такъ, ради шутки, но крестьяне серьезно занялись этимъ вопросомъ и стали высчитывать, что имъ выгодне: чтобы звонили къ обдн, или чтобы часы на башн точно указывали время; они, конечно, и не подумали поставить на очередь вопросъ о другихъ тридцати франкахъ и получить и то, и другое: крестьяне не любили обременять свой бюджетъ лишними тратами. Завязалась борьба между властью кюрэ и вліяніемъ учителя, и послдній въ конц концовъ одержалъ побду, между тмъ какъ аббатъ Коньясъ, несмотря на то, что извергалъ громы и молніи и угрожалъ проклятіемъ тмъ, которые хотли заставить умолкнуть божественный благовстъ, долженъ былъ наконецъ уступить. Посл того, какъ колоколъ молчалъ въ продолженіе цлаго мсяца, онъ вдругъ въ одно прекрасное утро снова зазвонилъ съ необыкновеннымъ усердіемъ. Оказалось, что старая служанка, ужасная Пальмира, забралась на колокольню и звонила, размахивая изо всхъ силъ своими короткими руками. Съ тхъ поръ аббатъ Коньясъ, видя, что мэръ ускользаетъ изъ-подъ его вліянія, перемнилъ тактику. Онъ сдлался необыкновенно остороженъ, внимателенъ и вжливъ, несмотря на тотъ гнвъ, который киплъ въ его душ. А Маркъ почувствовалъ, что его значеніе возросло; Мартино часто обращался къ нему за совтомъ, будучи увренъ, что онъ можетъ на него положиться. Маркъ сдлался секретаремъ совта старшинъ и понемногу началъ вліять на ходъ длъ, оставаясь въ сторон, стараясь не задть чужого самолюбія; тмъ не мене въ его рукахъ оказалась сила, потому что онъ олицетворялъ собою умъ и твердую разумную волю, руководившую крестьянами, которые желали одного, чтобы все шло мирно, и чтобы ихъ интересы не страдали. Маркъ являлся представителемъ добраго начала: просвщеніе постепенно распространялось по всей округ, вносило всюду свтъ, разрушало суеврія, помогало искоренять предразсудки и сяло всюду благосостояніе, потому что только знаніе можетъ поднять матеріальное благополучіе. Никогда еще Жонвиль не находился въ такихъ благопріятныхъ условіяхъ, и его можно было считать самымъ счастливымъ мстечкомъ во всей округ. Маркъ находилъ большую поддержку въ мадемуазель Мазелинъ, учительниц школы для двочекъ, которая находилась рядомъ со школою для мальчиковъ; ихъ раздляла только стна. Маленькая брюнетка, некрасивая, но необыкновенно симпатичная, съ открытымъ лицомъ, доброй улыбкой большого рта и большими ласковыми глазами, она вся горла желаніемъ придти на помощь своимъ ближнимъ; она также олицетворяла собою здравый умъ и волю, направленную на добро; казалось, что она родилась для того, чтобы быть воспитательницей, — она сумла совершенно преобразовать довренныхъ ей двочекъ. Воспитаніе свое она получила въ нормальной школ Фонтене-о-Розъ, гд добрый, сердечный руководитель, при помощи отличной методы, создавалъ цлый рядъ піонерокъ, которыя, разсыпаясь по стран, работали надъ созданіемъ отличныхъ женъ и просвщенныхъ матерей. Въ двадцать четыре года она занимала уже самостоятельное мсто, благодаря тому, что Сальванъ и Баразеръ сумли ее оцнить и были уврены, что она принесетъ большую пользу всей округ. Они испробовали ея силы въ этомъ заглохшемъ мстечк, немного обезпокоенные лишь ея свободомысліемъ, боясь, какъ бы она не возстановила противъ себя родителей антиклерикальнымъ направленіемъ преподаванія и твердымъ убжденіемъ, что женщина принесетъ въ міръ счастье только тогда, когда будетъ освобождена отъ вліянія аббатовъ. Она вносила въ преподаваніе много разумнаго веселья и, хотя не водила двочекъ къ обдн, но такъ умло съ ними занималась и такъ ихъ берегла, что родители были отъ нея въ полномъ восторг и положительно ее обожали. Такимъ образомъ она являлась для Марка сильной и твердой поддержкой; рука объ руку съ нею, онъ могъ доказать, что можно, любя трудъ больше Бога, не ходить къ обдн и все-таки быть хорошимъ человкомъ, честно трудиться и жить, поступая во всемъ согласно съ совстью.