Истина

Давидъ и Маркъ ушли отъ Дельбо въ полномъ восторг. Въ Бомон поднялась цлая буря по поводу разоблаченія Жакена. Предсдатель суда Граньонъ, который былъ задтъ непосредственно, какъ оффиціальная личность, замкнулся въ своей квартир и отказался давать какія-либо сообщенія многочисленнымъ репортерамъ, которые его осаждали; онъ считалъ себя серьезно оскорбленнымъ въ своемъ достоинств и до нкоторой степени палъ духомъ, утратилъ свою безпечную вееелость жуира; для него было страшнымъ ударомъ, что вся эта исторія случилась съ нимъ наканун его выхода въ отставку за выслугою лтъ и полученіемъ ордена. Его жена, когда-то прекрасная госпожа Граньонъ, давненько прекратила чтеніе стиховъ съ молодыми офицерами изъ дивизіи генерала Жаруса и ударилась въ ханжество, уговоривъ своего мужа измнить свой образъ жизни и подъ старость примириться съ религіей; онъ послушался ея, ходилъ съ ней вмст къ обдн, причащался, прикинулся ревностнымъ католикомъ, чмъ заслужилъ благоволеніе іезуитовъ; поэтому отецъ Крабо и старался отговорить Жакена подавать свое заявленіе о незаконности дйствій Граньона, который въ настоящее время являлся гордостью церкви.

Впрочемъ, вс судейскія власти Бомона сплотились вмст, чтобы воспрепятствовать пересмотру дла, которое считали за особенную заслугу передъ отечествомъ. Но подъ личиною гордаго самомннія скрывался самый жалкій страхъ, подлый, гнусный страхъ передъ рукою жандарма, которая коснется ихъ судейскихъ мантій. Прежній прокуроръ, изящный Рауль де-ла-Биссоньеръ, уже не находился въ Бомон: онъ перешелъ въ сосдній округъ, въ Морне, гд влачилъ свое существованіе, недовольный тмъ, что его до сихъ поръ не перевели въ Парижъ, несмотря на необычную ловкость, съ которой онъ угождалъ смнявшимся министрамъ. Слдственный судья Дэ сдлался совтникомъ, но оставался въ Бомон; его супруга, неугомонная въ своемъ тщеславіи и одолваемая страшной жаждой богатства, попрежнему создавала домашній адъ, упрекая мужа въ неудачахъ по служб; говорили, что судья тоже чувствовалъ угрызенія совсти по поводу дла Симона и тоже хотлъ принести покаяніе за то, что поддался настояніямъ своей жены и началъ дло, не имя на то достаточно основаній.

Весь составъ суда былъ крайне взволнованъ; чувствовалось приближеніе грозы, которая легко могла разрушить слабые устои несправедливости и пристрастнаго отношенія къ длу.

Въ Бомон все общество, вс политическіе дятели чувствовали немало смущенія. Депутатъ Лемарруа, бывшій мэръ города, терялъ почву подъ ногами; этотъ представитель крайнихъ радикаловъ боялся, что его унесетъ и смоетъ новая струя, готовая перемшать вс партіи, и что струя эта представитъ собою живыя силы народа. Поэтому въ салон госпожи Лемарруа господствовало еще сильне реакціонное направленіе. Въ немъ часто можно было встртить Марсильи, представителя интеллигентной молодежи, надежду передового умственнаго движенія Франціи; депутатъ переживалъ очень тревожное время: онъ не зналъ, какъ бы ему ловче поддержать личные интересы среди политической сумятицы, и боялся, что его провалятъ на выборахъ. Салонъ госпожи Лемарруа посщалъ также и генералъ Жарусъ; онъ сдлался совсмъ незначащею личностью, съ тхъ поръ, какъ на него перестали разсчитывать для вооруженнаго сопротивленія; госпожа Жарусъ продолжала всячески преслдовать и оскорблять своего мужа, но она теперь до того похудла и высохла, что бросила свои амурныя похожденія. На собраніяхъ госпожи Лемарруа появлялся и префектъ Энбизъ, со своей женой; оба желали одного — жить въ миру со всми партіями, потому что таково было желаніе правительства; они улыбались направо и налво и обмнивались рукопожатіями, боясь всякаго скандала, какъ огня. Пересмотръ дла Симона угрожалъ большими осложненіями на выборахъ. Марсильи и самъ Лемарруа, не признаваясь въ этомъ, ршили спваться съ реакціонной партіей, во глав которой стоялъ Гекторъ де-Сангльбефъ, ршившійся разбить въ дребезги партію соціалистовъ, а главное — сокрушить Дельбо, торжество котораго становилось очевиднымъ, еслибы ему удалось сласти невинно-осужденнаго мученика. Поэтому признаніе Жакена должно было серьезно смутить все общество, такъ какъ теперь пересмотръ процесса становился боле чмъ вроятнымъ. Симонисты торжествовали; антисимонисты пребывали нсколько дней въ самомъ подавленномъ настроеніи духа. На бульвар Жафръ, гд собиралось избранное общество, только и рчи было, что объ этомъ дл. «Маленькій Бомонецъ» напрасно печаталъ ежедневно, что пересмотръ будетъ отвергнутъ большинствомъ одной трети голосовъ: волненіе все же не утихало; друзья церкви справедливо боялись, что результатъ будетъ какъ разъ обратный, потому что понимали то броженіе, которое происходило повсюду.

Представители науки почти вс были убжденными симонистами, но они боялись радоваться, такъ какъ уже нсколько разъ ошибались въ своихъ ожиданіяхъ. Особенно радовался директоръ Форбъ, надясь, что его оставятъ наконецъ въ поко и не будутъ требовать отставки Марка Фромана. Несмотря на то, что онъ всегда старался держаться въ сторон отъ всякихъ длъ и предоставить полную свободу дйствій инспектору Де-Баразеру, онъ все же принужденъ былъ намекнуть послднему, что придется пожертвовать Маркомъ. Самъ Де-Баразеръ наконецъ не въ силахъ былъ противостоять давленію общественнаго мннія и сообщилъ Сальвану свои опасенія, что имъ придется разстаться съ такимъ хорошимъ учителемъ; Сальванъ былъ въ отчаяніи. Тмъ сильне была его радость, когда Маркъ пришелъ къ нему и разсказалъ о вроятномъ ршеніи кассаціоннаго суда въ пользу пересмотра дла Симона. Сальванъ обнялъ его и сообщилъ о тхъ опасностяхъ, которыя угрожали Марку; устранить ихъ могло только торжество правды, новое ршеніе суда.

— Мой дорогой другъ, — сказалъ онъ ему, — еслибы дло не было назначено къ пересмотру, ваша отставка была бы неизбжна: вы слишкомъ увлеклись, и реакція требуетъ этой жертвы… Я буду безгранично счастливъ, если вы восторжествуете и наша свтская школа будетъ спасена!

— Да, положеніе ея отчаянное, — отвтилъ Маркъ: — то, что намъ удалось отвоевать, слишкомъ незначительно; суеврія и невжество царятъ всюду, несмотря на ваши усилія дать школамъ хорошихъ наставниковъ.

Сальванъ замтилъ съ непаоколебимымъ убжденіемъ:

— Потребуются нсколько поколній энергичныхъ работниковъ, но, все равно, мы будемъ трудиться и достигнемъ цли.

Маркъ еще больше убдился въ томъ, что побда близка, когда, выходя отъ Сальвана, встртился съ Морезеномъ; тотъ устремился къ нему, какъ только его увидалъ.

— Ахъ, дорогой господинъ Фроманъ, какъ я радъ васъ видть! — воскликнулъ онъ. — Мн, право, ужасно жаль, что наша служба отнимаетъ все время, и не удается удлить часъ-другой на посщеніе добрыхъ друзей.

Съ тхъ поръ, какъ былъ поднятъ вопросъ о пересмотр дла, Морезенъ утратилъ всякій покой. Когда пропись изъ школы братьевъ и оторванный Филибеномъ уголокъ были найдены, ему вдругъ показалось, что въ этомъ дл онъ держался совершенно неврной политики, открыто вставъ на сторону антисемитовъ; онъ былъ увренъ въ томъ, что кюрэ сумютъ вывернуться изъ какого угодно затрудненія, а теперь его взяло сомнніе: а что, если они проиграютъ партію, — тогда и онъ погибнетъ. Морезенъ наклонился къ Марку и сказалъ ему на ухо, несмотря на то, что на улиц никого не было:

— Знаете ли, господинъ Фроманъ, я никогда не сомнвался въ невинности Симона! Я даже былъ увренъ въ томъ, что онъ невиновенъ. Но, что длать, приходится быть осторожнымъ, — таковъ удлъ всхъ служащихъ!

Морезенъ давно разсчитывалъ занять мсто Сальвана; но теперь, видя, что симонисты, пожалуй, одержатъ побду, онъ счелъ за лучшее заискивать передъ ними, чтобы быть всегда на сторон сильныхъ. Однако, побда еще не была ршена, и онъ боялся слишкомъ открыто высказываться за нихъ. Поэтому онъ поспшилъ разстаться съ Маркомъ, прошептавъ ему:

— Торжество Симона будетъ нашимъ общимъ торжествомъ!

Вернувшись въ Мальбуа, Маркъ замтилъ и тамъ какую-то перемну. Бывшій мэръ, Даррасъ, не только раскланялся съ нимъ гораздо привтливе, чмъ длалъ это въ послднее время, но и подошелъ къ нему, встртивъ его на самой людной улиц, и весело съ нимъ разговаривалъ добрыхъ десять минутъ. Онъ съ самаго начала былъ откровеннымъ симонистомъ; но посл того, какъ былъ смщенъ съ должности мэра Филисомъ, онъ замкнулся дома и не выказывалъ никакихъ убжденій, занявъ дипломатическую, выжидательную позицію. Если онъ теперь ршился открыто разговаривать съ Маркомъ, то это означало, что шансы ихъ партіи поднялись, и что оправданіе Симона вполн возможно. Пока они разговаривали, мимо нихъ, по другой сторон улицы, прошелъ его соперникъ Филисъ, съ поникшей головой и сильно озабоченный. Даррасъ подтолкнулъ Марка и замтилъ ему съ нескрываемымъ злорадствомъ:

— А? что? Видите, мой дорогой господинъ Фроманъ, что пріятно однимъ, то совсмъ непріятно другимъ. Ничего не подлаешь: каждому свой чередъ.

Среди жителей Мальбуа происходило дйствительно необыкновенное броженіе. Въ послдующія недли Маркъ могъ наблюдать, какъ день за днемъ возросталъ успхъ того дла, которое онъ защищалъ. Но самымъ яркимъ доказательствомъ такого благопріятнаго оборота было приглашеніе, которое онъ получилъ отъ барона Натана, пожаловать къ нему въ помстье Дезираду, гд онъ гостилъ у своего зятя, графа Гектора де-Сангльбефа. Баронъ просилъ зайти къ нему, чтобы переговорить по поводу наградныхъ, выдаваемыхъ имъ ежегодно для раздачи лучшимъ ученикамъ. Маркъ, сейчасъ же догадался, что это лишь предлогъ. Баронъ всегда посылалъ эти деньги, сто франковъ, квитанціями изъ сберегательной кассы, и теперь Маркъ былъ очень удивленъ, зачмъ ему понадобилось личное свиданіе.

Онъ не былъ въ Дезирад съ того давняго времени, когда отправился туда съ Давидомъ, который надялся заинтересовать могущественнаго барона въ участи своего несчастнаго брата. Онъ помнилъ малйшія подробности своего посщенія, помнилъ, съ какимъ высокомріемъ этотъ торжествующій еврей, король биржи, тесть Сангльбефа, отвернулся отъ несчастнаго еврея, осужденнаго общественнымъ мнніемъ, заклейменнаго преступника. Помстье Дезирада стало еще великолпне; цлый милліонъ былъ затраченъ на его украшеніе: были устроены еще террасы, новые фонтаны, которые придавали парку королевское великолпіе. Маркъ прошелъ среди цлой толпы нимфъ и падающихъ потоковъ воды, пока не добрался до роскошной мраморной лстницы, гд его встртили лакеи въ зеленой ливре съ золотомъ. Одинъ изъ нихъ провелъ Марка въ маленькій салонъ, прося его обождать; ему послышался неясный гулъ голосовъ, долетавшихъ изъ сосднихъ комнатъ. Послышался шумъ запираемыхъ дверей, затмъ все смолкло, и на порог появился баронъ Натанъ, съ дружески протянутой рукой.

— Простите, что обезпокоилъ васъ, дорогой господинъ Фроманъ, но я знаю, какъ вы любите своихъ учениковъ, и мн хотлось сказать вамъ, что я ршилъ удвоить ту сумму, которую обыкновенно назначалъ для раздачи въ вашей школ. Вамъ, конечно, извстны мои широкіе взгляды, мое всегдашнее желаніе награждать истинное прилежаніе и всякій успхъ, въ чемъ бы онъ ни выражался… помимо всякихъ политическихъ и религіозныхъ вопросовъ. Да, я не длаю различія между церковными и свтскими школами, — я служу только Франціи.