Истина

Маркъ слушалъ его съ мрачнымъ и убитымъ видомъ.

— Вы сами убдились, что все потеряно, — замтилъ онъ: — невозможно заставить опомниться человка, который такъ далеко зашелъ въ своемъ безуміи.

— Вовсе нтъ… Я потерплъ неудачу, — это правда, и всякая новая попытка съ моей стороны не приведетъ ни къ чему. Но у васъ есть другой ходатай, самый ловкій, самый тонкій дипломатъ, самый отважный рулевой, которому, я увренъ, удастся привести разбитый корабль въ тихую гавань семейнаго счаствя.

Сальванъ разсмялся и продолжалъ веселымъ голосомъ:

— Да, да, увряю васъ, это удастся вашей очаровательной Луиз, которой я восхищаюсь; она поражаетъ меня своимъ здравымъ смысломъ и своей энергіей. Несмотря на свой юный возрастъ — это настоящая героиня. Она выказала столько твердости, столько разумнаго мужества, какого мн не приходилось наблюдать ни у одной изъ ея подругъ. Съ какою деликатною скромностью уклонилась она отъ конфирмаціи, настаивая на томъ, что ршится на такой шагъ, только когда ей минетъ двадцать лтъ! Постепенно она отвоевала себ право поступать согласно своимъ убжденіямъ, и надо видть, съ какимъ тактомъ она мало-по-малу покорила всхъ обитательницъ враждебно къ ней настроеннаго домика; даже бабушка перестала ее бранить. Но восхитительне всего ея нжная заботливость о матери, которую она осыпаетъ ласками, какъ выздоравливающую посл тяжелой болзни, стараясь возстановить ея физическія и духовныя силы и дать ей возможность снова вступить въ жизнь. Она лишь изрдка говоритъ ей о васъ, но пріучаетъ ее къ вашимъ мыслямъ, къ вашимъ воззрніямъ, напоминаетъ ей о вашей любви. Она ни на часъ не забываетъ о конечной цли вернуть вамъ потерянную подругу жизни, вернуть семь любящую мать и жену; ея нжныя ручки неустанно поддерживаютъ связь съ вашимъ домомъ и стараются поправить порванныя узы. Если ваша жена вернется, то ее приведетъ къ вамъ любовь дочери, всемогущая сила привязанности и счастья всякой семьи.

Маркъ слушалъ его, и надежда понемногу возгоралась вновь въ его сердц.

— Ахъ! Еслибы ваши слова оправдались! — воскликнулъ онъ. — Но моя бдная Женевьева еще далека отъ выздоровленія!

— Предоставьте ее попеченіямъ вашего мудраго маленькаго врача; каждый ея поцлуй — самое лучшее цлебное средство… Женевьева страдаетъ потому, что въ ней происходитъ борьба, послдствіе того кризиса, который чуть не похитилъ ее у васъ; душевное недомоганіе лишь медленно поддается леченію. Какъ только здоровая природа одержитъ побду надъ чудовищнымъ мистическимъ безуміемъ, она вмст съ дтьми придетъ къ вамъ и бросится въ ваши объятія…. Не падайте духомъ, мой другъ! Прежде всего вы вернете Симона его роднымъ, истина и справедливость восторжествуютъ, и он вернутъ и вамъ семейное счастье. Было бы слишкомъ несправедливо, еслибы этого не случилось!

Они обмнялись дружескимъ рукопожатіемъ, и Маркъ, вернувшись въ Мальбуа, нсколько ободренный, сразу же очутился въ самомъ разгар борьбы. Въ этомъ город съ особенною силою свирпствовала разнузданная буря клерикальныхъ интригъ, направленныхъ къ спасенію конгрегаціонныхъ школъ. Бгство брата Горгія произвело страшный переполохъ, и общество было охвачено такою же смутою, какъ и во времена перваго процесса Симона. Не было дома, семьи, гд бы не свирпствовала самая ярая борьба и не происходили бы споры о вроятной виновности брата Горгія, фигура котораго принимала какой-то сказочный характеръ.

Братъ Горгій, обращаясь въ бгство, имлъ необыкновенное нахальство написать письмо въ газету «Маленькій Бомонецъ», въ которымъ онъ объяснялъ свой поступокъ тмъ, что, покинутый начальствомъ, онъ долженъ былъ скрыться, чтобы избжать козней своихъ враговъ; онъ собирался на свобод обсудить свою защиту и подготовить свое полное оправданіе. Самое существенное въ этомъ письм было его объясненіе относительно прописи, которая очутилась въ комнат Зефирена. Онъ писалъ, что версія о подлог всегда казалась ему мало вроятной и была придумана клерикалами, не желавшими даже допустить возможности, чтобы эта пропись принадлежала школ братьевъ. По его мннію, такое отрицаніе было очевидною глупостью, а также и утвержденіе о подписи Симона. Вс эксперты всего свта могли доказывать, сколько угодно, что подпись на прописи была сдлана рукою Симона, но онъ, Горгій, передъ лицомъ всхъ честныхъ людей, признаетъ, что подпись сдлана его рукою. Но онъ не могъ объявить объ этомъ на суд, потому что вс его товарищи и начальники принудили его умолчать объ этомъ, угрожая своимъ гнвомъ, если онъ ихъ не послушаетъ. Но теперь онъ открываетъ истину, тмъ боле, что уголокъ прописи, найденный у отца Филибепа, ясно обнаруживаетъ безсмысленную выдумку братьевъ. Горгій объяснялъ дло иначе: признавая, что подпись принадлежитъ школ братьевъ и что она подписана его рукою, онъ объясняетъ ея присутствіе на мст преступленія тмъ, что Зефиренъ ее унесъ изъ школы, также какъ это сдлалъ и Викторъ Миломъ, что она лежала у него на стол и что убійца схватилъ ее, совершая свое гнусное злодйство. Сообщеніе брата Горгія сильно взволновало вс умы и дало пищу самымъ противорчивымъ толкамъ.

Дв недли спустя та же газета помстила другое письмо брата Горгія. Онъ сообщалъ, что нашелъ пріютъ въ Италіи, но не давалъ своего точнаго адреса; онъ готовъ былъ явиться на судъ въ Розанъ, если ему обезпечатъ личную свободу. Онъ продолжалъ относиться къ Симону, какъ къ самому гнусному еврею, объявлялъ, что у него имется неопровержимое доказательство его виновности, о которомъ онъ сообщитъ лишь на суд. Самое удивительное было то, что онъ отзывался о своихъ прежнихъ покровителяхъ, и въ особенности объ отц Крабо, въ самыхъ рзкихъ выраженіяхъ, съ горечью бывшаго ихъ невольнаго сообщника, отъ котораго они теперь отрекались съ презрніемъ. Какъ глупа была сочиненная ими басня о подписи! Къ чему было прибгать къ такимъ средствамъ, когда можно было открыто сказать всю правду. Вс они были подлые глупцы, подлые потому, что покинули его и отреклись отъ него, врнаго слуги Бога, самымъ гнуснымъ образомъ, посл того, какъ предали геройскаго подвижника отца Филибена и несчастнаго брата Фульгентія. О послднемъ братъ Горгій отзывался съ сострадательнымъ презрніемъ, какъ о человк больномъ, разъдаемомъ горделивымъ самомнніемъ; его сослали куда-то въ глушь, какъ бы для поправленія здоровья, не прекративъ вовремя его легкомысленныхъ дйствій. Что касается отца Филибена, то онъ всячески его выхвалялъ, создавалъ изъ него образъ героя, послушнаго орудія въ рукахъ начальствующихъ лицъ, преданнаго чувству долга и покорности; имъ пользовались для всякихъ гнусныхъ дйствій, а затмъ бросили и зажали ему ротъ, отправивъ въ отдаленный монастырь, гд онъ жилъ настоящимъ мученикомъ. Все это говорилось для того, чтобы окружить и себя извстнымъ ореоломъ страданія; и надо отдать справедливость брату Горгію, онъ писалъ съ истиннымъ воодушевленіемъ и съ неслыханною нахальною дерзостью. Можно было только удивляться этой смси истины съ ложью, энергіи и ловкаго коварства, отважной простоты и самаго адскаго лицемрія. Письмо брата Горгія доказывало, что въ немъ заключалась недюжинная сила, и, еслибы она не была направлена на зло, изъ него могла бы выйти замчательно способная личность; теперь же онъ былъ лишь ловкій и гнусный мошенникъ.

Онъ признавался въ своемъ письм, что ему приходилось не разъ гршить, и онъ каялся въ этомъ, лицемрно ударяя себя въ грудь, какъ настоящій гршникъ. Онъ называлъ себя волкомъ, свиньей и пресмыкался во прах передъ грознымъ Судьей; онъ всегда каялся въ своихъ проступкахъ и, впадая снова въ грхъ, добивался усиленной молитвой отпущенія своихъ проступковъ. Онъ, какъ истинный католикъ, имлъ мужество сознаваться въ своихъ грхахъ, искупать ихъ жестокимъ покаяніемъ, но почему же высшіе сановники церкви, начальники клерикальныхъ братствъ, не поступали также откровенно? Онъ называлъ ихъ трусами и лжецами, которые дрожали за свои проступки, скрывали ихъ съ подлымъ лицемріемъ, сваливали отвтственность на другихъ, боясь суда людского. Въ первомъ письм братъ Горгій говорилъ лишь намеками, жалуясь на то, что его такъ грубо лишили поддержки, посл того, какъ онъ былъ послушнымъ орудіемъ въ рукахъ сильныхъ міра сего; онъ приравнивалъ свою судьбу къ судьб отца Филибена и брата Фульгентія и жаловался на людскую злобу и несправедливость; но во второмъ письм онъ уже выражался гораздо опредленне; къ жалобамъ примшивались скрытыя угрозы. Онъ искупилъ свои грхи чистосердечнымъ покаяніемъ, какъ добрый христіанинъ, — почему же другіе не искупили точно также своихъ прегршеній? Онъ былъ увренъ, что Небо наконецъ обрушитъ на нихъ свой гнвъ, что вс ихъ скрытыя преступленія обнаружатся, и они понесутъ достойную кару. Очевидно, онъ намекалъ на отца Крабо и на незаконное присвоеніе громаднаго состоянія графини Кедевиль, великолпнаго имнія Вальмари, въ которомъ была основана поздне іезуитская школа. Припоминались разныя подробности: графиня была красивая блондинка, извстная своимъ распутствомъ и въ шестьдесятъ лтъ не лишенная прелестей; она ударилась въ ханжество; къ ней поступилъ въ качеств наставника ея внука Гастона отецъ Филибенъ, тогда еще молодой человкъ; мальчику было девять лтъ; онъ былъ послдній отпрыскъ своей семьи; родители его погибли на пожар; затмъ въ дом появился отецъ Крабо, только что поступившій въ монахи, посл того, какъ потеря любимой женщины обратила его на путь истиннаго спасенія; онъ сдлался исповдникомъ, руководителемъ, другомъ графини, — многіе говорили, что и ея любовникомъ; затмъ послдовало печальное происшествіе — ужасная смерть Гастона, утонувшаго на прогулк, на глазахъ своего воспитателя; эта смерть дала графин возможность завщать все свое достояніе отцу Крабо при помощи какого-то неизвстнаго банкира, преданнаго клерикаламъ; ему было предоставлено право превратить замокъ и прилегающій къ нему паркъ во второклассную конгрегаціонную школу. Припоминалось, что у Гастона былъ товарищъ, сынъ браконьера, котораго графиня назначила лснымъ сторожемъ; мальчика звали Жоржъ Плюме; ему сильно покровительствовали іезуяты, и онъ затмъ превратился въ брата Горгія. Поэтому злобныя обвиненія этого лица воскресили въ памяти вс упомянутыя событія; вновь зародилось подозрніе, не было ли предумышленнаго убійства въ несчастной случайности, благодаря которой погибъ внукъ графини, Гастонъ. Не этимъ ли обстоятельствомъ объяснялось покровительство, оказанное сыну браконьера, свидтелю смерти мальчика? Конечно, они хотли прежде всего послужить на пользу церкви; они долго старались спасти монаха, вырвать его изъ рукъ правосудія, и если они теперь предали его, то потому, что дальнйшее укрывательство стало невозможнымъ. Впрочемъ, очень возможно, что братъ Горгій хотлъ ихъ лишь напугать; а что онъ ихъ напугалъ, это не подлежало сомннію: они были въ ужас отъ неожиданно появившагося кающагося гршника, который, повствуя о своихъ грхахъ, могъ открыть и чужія преступленія. Несмотря на то, что его оставляли въ кажущемся пренебреженіи, могущественная протекція все же оберегала его; можно было, безъ сомннія, найти доказательства тому, что Горгію посылались и деньги, и горячія увщанія, посл чего онъ вдругъ умолкалъ и цлыми недлями не напоминалъ о своемъ существованіи.

Признанія брата Горгія произвели необыкновенный переполохъ среди клерикаловъ! Они считали подобныя разоблаченія за поруганіе церкви и боялись, что они дадутъ новое орудіе въ руки неврующихъ. Многіе изъ приверженцевъ Горгія, однако, защищали его, восхваляли за истинный католицизмъ; они охотно врили его толкованію, что пропись была взята Зефиреномъ, находилась у него на стол, и Симонъ схватилъ ее, чтобы зажать ротъ своей жертв. Такое объясненіе оправдывало и отца Филибена, оторвавшаго уголокъ съ предательскою подписью одного изъ братьевъ, изъ слпой преданности интересамъ церкви.

Приверженцы отца Крабо и другихъ представителей клерикализма упорствовали въ своихъ прежнихъ убжденіяхъ, что Симонъ укралъ пропись и, сдлавъ подложную подпись, наложилъ поддльный штемпель. Такая версія постоянно развивалась на страницахъ «Маленькаго Бомонца» и еще боле усложняла запутанное дло. Каждое утро на столбцахъ газеты упоминалось о томъ, что существуютъ неопровержимыя доказательства относительно поддльнаго штемпеля, и что окружный судъ въ Розан не можетъ не осудить вторично Симона, въ виду такихъ серьезныхъ уликъ. Такой слухъ поддерживалъ среди сторонниковъ клерикальной партіи увренность въ торжеств конгрегаціонной школы и въ полномъ посрамленіи враговъ несчастнаго брата Горгія. Школа братьевъ теперь серьезно нуждалась въ поддержк, потому что она постепенно теряла своихъ учениковъ; недавно ее покинули еще два воспитанника, благодаря тмъ подозрніямъ и неяснымъ догадкамъ, которыя подрывали ея достоинство. Одно лишь обвиненіе Симона и возвратъ его на каторгу могли поднять престижъ клерикаловъ, покрывъ вторично позоромъ свтскую школу. Братья ршили пока держаться въ сторон, выжидая удобный моментъ для ршительнаго натиска, а отецъ еодосій попрежнему царилъ надъ своими преданными духовными чадами и предлагалъ имъ длать пожертвованія св. Антонію Падуанскому, чтобы подкупить его на поддержку школы братьевъ.

Серьезнымъ инцидентомъ явился протестъ аббата Кандьё, возмущеннаго происками клерикаловъ, который онъ высказалъ въ проповди, открыто, съ каедры. Его всегда считали за скрытаго симониста и говорили, что въ такихъ взглядахъ его поддерживаетъ самъ епископъ Берзеро, точно также, какъ братьевъ поддерживалъ отецъ Крабо. Такой расколъ между служителями церкви и іезуитами долженъ былъ привести наконецъ къ серьезному столкновенію; священникъ не хотлъ быть уничтоженнымъ происками монаха, отвлекавшаго отъ приходской церкви врующихъ и доходы; въ данномъ случа правда была на сторон священника, исповдывавшаго боле широкіе и правильные взгляды на религію Христа. Было время, когда самъ епископъ долженъ былъ подчиниться общественному мннію и склонить къ тому и аббата Кандьё, изъ страха лишиться управленія епархіею; аббатъ принужденъ былъ присутствовать на торжеств, устроенномъ іезуитами въ часовн Капуциновъ. Аббатъ Кандьё всегда старался держаться въ сторон, исполняя требы, внчая и провожая на мсто вчнаго успокоенія своихъ прихожанъ; онъ старался быть добросовстнымъ служителемъ церкви и глубоко затаилъ въ душ ту горечь, которую возбуждали въ немъ происки іезуитовъ. Но постепенный ходъ событій, исчезновеніе брата Фульгентія, увренія отца Филибена въ поддлк подписи, наконецъ добровольное бгство и разоблаченія брата Горгія — все это вновь возродило въ душ аббата Кандьё увренность въ невинности Симона. Онъ еще могъ бы воздержаться отъ публичнаго выраженія своихъ мнній и повинуясъ строгой дисциплин, еслибы аббатъ Жонвиля, отецъ Коньясъ, не напалъ на него, обвинивъ его въ одной изъ своихъ проповдей, въ довольно ясно выраженныхъ намекахъ, будто онъ продалъ себя евреямъ, измнивъ Богу и своему отечеству. Такое оскорбленіе вызвало въ немъ подъемъ истиннаго христіанскаго негодованія, — онъ не могъ дольше сдерживать свой гнвъ противъ алчныхъ торгашей, подобныхъ тмъ, которыхъ Христосъ когда-то выгналъ изъ храма. Въ слдующее же воскресенье онъ высказалъ съ каедры свое порицаніе тмъ злонамреннымъ людямъ, которые дйствовали во вредъ церкви, благодаря своему сообщничеству съ людьми, завдомо преступными. Слова его вызвали настоящій скандалъ среди клерикальной партіи, уже и безъ того взволнованной сомнніями объ исход вторичнаго процесса Симона. Ихъ пугало еще то, что аббатъ Кандьё имлъ врнаго союзника въ епископ Бержеро, который ршилъ на этотъ разъ не поддаваться никакимъ проискамъ со стороны секты жалкихъ фанатиковъ, осквернявшихъ религію.

Среди такого взволнованнаго состоянія умовъ начались первыя засданія суда въ Розан по пересмотру дла Симона. Его наконецъ перевезли во Францію, хотя состояніе его здоровья продолжало внушать опасеніе; онъ еще не вполн излечился отъ той злокачественной лихорадки, которая замедлила его отъздъ. Даже во время пути боялись за его жизнь, боялись, что силы ему измнятъ. При высадк Симона во Франціи были приняты вс мры къ тому, чтобы сдлать это тайно, въ предупрежденіе насилій или оскорбленій со стороны толпы; въ Розанъ его перевезли ночью, окольными путями, никому неизвстными. Помстили Симона въ тюрьму поблизости окружнаго суда, такъ что ему приходилось только переходить черезъ улицу, чтобы предстать передъ судьями; его всячески охраняли и берегли, какъ самую драгоцнную личность, точно отъ него зависло благополучіе всей Франціи. Жена Симона, Рахиль, первая свидлась съ нимъ посл столь долгой, мучительной разлуки. Дти не присутствовали при свиданіи: они оставались въ Мальбуа у Лемановъ. Что испытали супруги, обнявшись посл всхъ пережитыхъ страданій! Рахиль вышла изъ тюрьмы вся въ слезахъ; она нашла мужа страшно измнившимся, худымъ, слабымъ, съ поблвшими волосами. Симонъ ничего не зналъ о событіяхъ, происходившихъ во Франціи въ то время, какъ онъ отбывалъ каторгу; его извстили о пересмотр дла короткимъ сообщеніемъ кассаціоннаго суда, безъ всякихъ подробностей. Такое ршеніе не удивило его, потому что въ немъ жила увренность, что такъ и должно было случиться; онъ не падалъ духомъ, онъ твердо врилъ, что справедливость должна восторжествовать, и эта вра помогала ему переносить вс мученія и бороться съ приступами опасной болзни. Онъ хотлъ жить, чтобы свидться со своими и вернуть дтямъ незапятнанное имя. Настроеніе его было все время очень мучительное: его преслдовала одна мысль — разъяснить ужасное злодйство, за которое осудили невиннаго. Кто же былъ настоящій виновникъ? Какъ только Симона привезли въ тюрьму, къ нему явились Давидъ и Дельбо и сообщили ему о той ужасной борьб, которая разгорлась посл его осужденія между двумя враждебными лагерями. Тогда Симонъ точно забылъ вс свои мученія; они показались ему не стоящими вниманія, сравнительно съ тмъ великимъ движеніемъ, которое вызвало въ обществ стремленіе къ познанію истины и справедливости. Онъ, впрочемъ, вообще неохотно говорилъ о своихъ страданіяхъ и только замтилъ, что терплъ не отъ товарищей по несчастію, а отъ сторожей, которые были приставлены къ нимъ начальствомъ; это были настоящіе зври, разбойники, доводившіе осужденныхъ до полнаго отчаянія, замучивая ихъ на смерть. Только благодаря выносливости той расы, къ которой принадлежалъ, и личному упорству, онъ избгнулъ смерти. Симонъ сохранилъ свою ясность духа и спокойно выслушивалъ сообщенія брата и Дельбо, лишь изрдка наивно удивляясь, что изъ-за его дла могли возникнуть столь поразительныя осложненія.