Истина

Маркъ записался въ качеств свидтеля и взялъ отпускъ. чтобы отправиться въ Розанъ за нсколько дней до начала процесса. Онъ уже засталъ тамъ Давида и Дельбо, готовыхъ къ тому, чтобы дать послднее ршительное сраженіе. Давидъ, обыкновенно такой спокойный и уравновшенный, поразилъ Марка своимъ разстроеннымъ и озабоченнымъ видомъ. Дельбо также утратилъ свое обычное веселое мужество; процессъ Симона имлъ для него громадное значеніе: онъ долженъ былъ установить его славу, какъ адвоката, и упрочить ту популярность, которая общала ему успхъ на предстоящихъ выборахъ депутатовъ соціалистической партіи. Если онъ выиграетъ дло, то, вроятно, очень скоро побдитъ и Лемарруа и явится его замстителемъ въ Бомон. Но въ послднее время Дельбо и Давидъ начали наблюдать очень опасные признаки, такъ что даже и Маркъ встревожился, попавъ въ атмосферу, господствовавшую въ Розан, въ который онъ възжалъ, окрыленный надеждою. Всюду, даже въ Мальбуа, оправданіе Симона казалось несомнннымъ всякому здравомыслящему человку. Въ откровенной бесд даже приверженцы отца Крабо не скрывали, что ихъ дла обстояли плохо. Изъ Парижа приходили самыя благопріятныя извстія; министръ былъ увренъ, что развязка процесса окончится торжествомъ справедливости, и спокойно ожидалъ конца дла, получивъ самыя благопріятныя свднія отъ своихъ агентовъ о членахъ суда и состав присяжныхъ. Но въ Розан царило совсмъ иное настроеніе: по улицамъ носилось какое-то смутное дуновеніе лжи и коварства; оно западало въ душу и туманило разсудокъ. Розанъ былъ старинный городъ, когда-то центръ цлой округи, но теперь значительно утратившій свое значеніе и пришедшій въ упадокъ; жители его были проникнуты монархическими и религіозными идеями и сохранили фанатизмъ прошлыхъ вковъ. Поэтому для клерикаловъ этотъ городъ представлялъ отличную почву, на которой они легко могли одержать побду и сохранить за собою право свободнаго преподаванія, восторжествовать надъ свтской школой и удержать такимъ образомъ власть надъ воспитаніемъ будущихъ поколній. Оправданіе Симона явилось бы возстановленіемъ чести свтской школы; мысль освободилась бы отъ тисковъ, въ которыхъ ее держали клерикалы, и, окрыленная истиной и справедливостью, она бы создала новое поколніе гражданъ, способныхъ воспринять идеи солидарности и всеобщаго мира. Осужденіе Симона привело бы, наоборотъ, къ торжеству конгрегаціонныхъ школъ, къ мрачному гнету всякаго суеврія и невжества. Никогда еще Маркъ не сознавалъ съ такою ясностью, насколько важно для Рима выиграть это сраженіе, и не сомнвался въ томъ, что представители его приняли вс мры къ обезпеченію за собою побды, не брезгая никакими интригами, и работали втихомолку, пуская въ ходъ таинственныя пружины.

Дельбо и Давидъ посовтовали ему быть очень осторожнымъ. Ихъ самихъ охраняли агенты тайной полиціи, изъ опасенія какой-нибудь предательской ловушки; на слдующій день, выйдя на улицу, Маркъ замтилъ, что и за нимъ ходятъ какія-то странныя личности. Вдь и онъ былъ другомъ Симона, преподавателемъ свтской школы, врагомъ клерикаловъ; они желали его погибели, и Маркъ чувствовалъ, что окруженъ со всхъ сторонъ скрытою враждою, коварною ненавистью, готовой убить его изъ-за угла; уже но этому одному можно было судить о томъ, кто были его враги — ярые фанатики, пролившіе столько крови въ продолженіе цлаго ряда вковъ. Маркъ очень скоро постигъ, въ какомъ напряженномъ страх находятся вс сторонники Симона; весь городъ носилъ какой-то мрачный отпечатокъ; ставни были заперты, какъ во времена эпидемій. Розанъ вообще представлялъ мало оживленія, а лтомъ казался совсмъ пустыннымъ. Рдкіе прохожіе оглядывались по сторонамъ, а торговцы прятались въ лавкахъ и со страхомъ смотрли изъ оконъ, точно боялись, что ихъ ограбятъ. Составъ присяжныхъ сильно смутилъ умы горожанъ; ихъ имена произносились шопотомъ, причемъ считалось за истинное несчастье быть сродни которому-нибудь изъ нихъ. Не трудно себ представить то давленіе со стороны матерей, сестеръ и женъ, которое производилось на присяжныхъ подъ руководствомъ разныхъ монаховъ, іезуитовъ и кюрэ. Въ Розан вс женщины отличались крайнимъ ханжествомъ, составляли религіозно-благотворительныя общества и всецло находились подъ властью духовенства. Понятно, что он ополчились противъ дьявольскаго навожденія, которое имъ мерещилось въ процесс Симона. Еще за недлю до начала судебныхъ засданій весь городъ былъ охваченъ разгорвшейся борьбой, не было дома, гд бы не происходили самыя горячія стычки; несчастные присяжные замыкались у себя, не смя показаться на улиц; совсмъ незнакомые люди пугали ихъ свирпыми взглядами, вскользь брошенными угрозами мщенія, если они уклонятся отъ обязанностей истинныхъ сыновъ церкви.

Маркъ еще больше обезпокоился получивъ свднія относительно Гюбаро, назначеннаго предсдателемъ суда, и прокурора республики Пакара, которому было поручено обвиненіе. Первый былъ когда-то ученикомъ іезуитской коллегіи въ Вальмари, и его быстрое повышеніе произошло вслдствіе поддержки іезуитовъ. Онъ былъ женатъ на очень богатой горбунь, которую они ему сосватали. Прокуроръ былъ прежде ярымъ демагогомъ, но попался въ какой-то картежной исторіи; по убжденіямъ это былъ отъявленный антисемитъ, приверженецъ клерикаловъ, которые доставили ему выгодное мсто въ Париж. Маркъ особенно не доврялъ этому послднему, видя, что антисимонисты притворялись неувренными на его счетъ, боясь вспышки прежнихъ крайнихъ убжденій. Между тмъ относительно Гюбаро они разсыпались въ похвалахъ, считая его за искренно убжденнаго человка. Клерикалы бгали по городу и всюду говорили, что они не уврены въ Пакар, что онъ не сочувствуетъ ихъ воззрніямъ; такія рчи возбуждали сомннія со стороны Марка и друзей Симона; они боялись какого-нибудь коварнаго подвоха со стороны человка, извстнаго илъ, какъ чрезвычайно безнравственная личность. Чувствовалось, что въ Розан вс козни происходили гд-то подъ землею. Здсь не было открытыхъ салоновъ, какъ въ Бомон, гд встрчались депутаты, префекты, чиновники и военные и обсуждали дло, поощряемые женскими улыбками. Здсь не могло быть и рчи о такомъ либеральномъ епископ, какимъ былъ монсеньеръ Бержеро, готовый противодйствовать клерикаламъ для спасенія чистоты церкви. Борьба на этотъ разъ происходила среди угрожающаго мрака, гд готовилась вражда, не гнушавшаяся преступленіемъ; среди мертваго города не было замтно никакихъ признаковъ, которые бы указали на то, откуда можно было ждать удара, но чувствовалось зараженное дыханіе чего-то омерзительнаго, какъ во время чумы. Тревога Марка все возрастала именно вслдствіе того, что онъ не видлъ ясно сторонниковъ той и другой партіи, а только догадывался о приготовленіяхъ къ коварнымъ преступленіямъ, для которыхъ Гюбаро и Пакаръ являлись избранными, достойными орудіями.

Каждый вечеръ Давидъ и Дельбо приходили къ Марку, который нанялъ себ довольно приличную комнату въ одной изъ отдаленныхъ улицъ; къ нимъ присоединялись друзья Симона, принадлежавшіе къ различнымъ классамъ общества. Они какъ бы составляли общество людей, преданныхъ длу, и каждый приносилъ собранныя имъ свднія, сообщалъ свои предположенія и надежды. Они расходились, довольные и бодрые, готовые къ предстоящей борьб. Маркъ и его товарищи знали, что въ одной изъ сосднихъ улицъ, у деверя бывшаго президента Граньона, тоже собирался кружокъ людей, враждебной стороны. Граньонъ былъ призванъ, какъ свидтель со стороны защиты, и дошелъ до того, что собиралъ у себя антисимонистовъ, цлую стаю людей, одтыхъ въ черныя рясы, которые прокрадывались къ нему въ сумерки, осторожно проскальзывая одинъ за другимъ. Говорили, что отецъ Крабо дв ночи провелъ въ Розан, а затмъ вернулся въ Вальмари, гд онъ предавался покаяннымъ молитвамъ и посту, смиряясь и налагая на себя всяческія лишенія. Когда Давидъ и Дельбо уходили отъ Марка, ихъ провожала цлая толпа друзей до самаго ихъ дома. Однажды ночью въ нихъ былъ сдланъ выстрлъ, и полицейскіе не могли дознаться, кто его произвелъ, несмотря на то, что они были разставлены на улицахъ въ большомъ количеств. Но клерикалы боролись другимъ орудіемъ — самою гнусною клеветою и убивали своихъ жертвъ этимъ орудіемъ, дйствуя изъ-за угла. Дельбо былъ избранъ главной жертвой, и въ самый день открытія судебныхъ преній въ «Маленькомъ Бомонц» была напечатана цлая грязная исторія объ отц Дельбо, происходившая лтъ пятьдесятъ тому назадъ и приправленная наглыми выдумками. Отецъ Дельбо, золотыхъ длт, мастеръ, жилъ неподалеку отъ Бомонскаго округа; его обвиняъяли въ томъ, что онъ утаилъ два церковныхъ сосуда, отданныхъ ему въ почнику. На самомъ дл его самого обокрала женщина, имя которой онъ не хотлъ выдать и заплатилъ стоимость похищенныхъ вещей; на томъ дло и прекратилось. Но надо было прочесть эту газетную статью, чтобы убдиться, до какихъ недостойныхъ пріемовъ могутъ дойти люди, ослпленные злобою и ненавистью. Они снова подняли все это забытое дло и съ градомъ насмшекъ и оскорбленій попрекнули имъ сына, причемъ не пожалли разукрасить свои сообщенія самыми омерзительными намеками. Нтъ сомннія, что тотъ, кто осквернялъ память умершаго, получилъ вс свднія отъ отца Крабо, который, въ свою очередь, заполучилъ ихъ отъ какого-нибудь церковнаго архиваріуса. Клерикалы надялись, что, нанеся ударъ въ самое сердце Дельбо, они тмъ самымъ лишатъ его всякаго авторитета и парализуютъ его нравственныя силы, необходимыя для успшной защиты дла Симона.

Процессъ начался въ понедльникъ, въ жаркій іюльскій день. Защита вызвала, кром Граньона, еще многочисленныхъ свидтелей, а его ршила поставить на очную ставку съ бывшимъ старшиной присяжныхъ, Жакеномъ. Въ числ свидтелей находились Миньо, мадемуазель Рузеръ, слдственный судья Дэ, Морезенъ, Сальванъ, Себастіанъ и Викторъ Миломъ, Полидоръ Сукэ, дти Бонгаровъ, Долуаровъ и Савена. Защита вызвала также отца Крабо, отца Филибена, брата Фульгентія и брата Горгія; но всмъ было извстно, что три послднихъ не явятся. Прокуроръ республики вызвалъ со своей стороны всхъ свидтелей, выступавшихъ на первомъ процесс. Тихія и пустынныя улицы Розана въ то утро, когда началось дло, представляли рдкое оживленіе, благодаря масс свидтелей, которые потянулись въ судъ; къ нимъ присоединились журналисты и просто любопытные, которыхъ прізжало большое количество съ каждымъ поздомъ. Вокругъ зданія суда густая толпа народу стояла съ шести часовъ утра, волнуясь отъ любопытства хоть издали посмотрть на Симона. Но значительные отряды солдатъ удалили толпу и очистили вс улицы поблизости зданія суда; Симонъ прошелъ между сплошными рядами солдатъ, такъ что никто не могъ его увидть. Было восемь часовъ утра, когда началось засданіе; выбрали такой ранній часъ, чтобы не затягивать засданія до наступленія полуденнаго зноя.

Зала суда въ Розан не походила на залу Бомона, только что отдланную и блествшую позолотой при яркомъ свт, который врывался черезъ восемь высокихъ оконъ. Окружный судъ въ Розан засдалъ въ старинномъ феодальномъ замк и занималъ небольшой, длинный залъ съ низкими потолками; стны были отдланы рзнымъ дубомъ, а сквозь маленькія амбразуры оконъ получалось лишь немного свта. Вся обстановка напоминала прежнія судилища инквизиціи. На засданіе могло проникнуть лишь небольшое число дамъ, одтыхъ въ темные наряды. Почти вс скамьи были заняты свидтелями, а между ними, въ проходахъ, стояла публика. Уже съ семи часовъ утра залъ былъ биткомъ набитъ; подавленные суровостью обстановки, почти вс присутствующіе хранили угрюмое молчаніе, и слышался только глухой гулъ отъ сдержанныхъ движеній; но разгорвшіяся лица и сверкавшіе взоры говорили о напряженномъ ожиданіи. Вс страсти точно находились подъ срудомъ; казалось, что здсь, въ этомъ подземель, готовилось что-то ужасное, которое должно было совершиться въ полумрак, среди полнйшей тишины.

Какъ только Маркъ услся на свое мсто, неподалеку отъ Давида, онъ почувствовалъ весь ужасъ этой сдержанной, злобной, угрожающей тишины, и ему сдлалось такъ жутко, точно надъ нимъ обрушился потолокъ. Онъ замтилъ, какъ вс взгляды направились въ ихъ сторону; особенное любопытство возбуждалъ Давидъ. Наконецъ появился Дельбо, блдный, но мужественный; тогда вс уставились на него, желая прочесть на его лиц то волненіе, которое должна была вызвать гнусная статья, помщенная въ «Маленьконъ Бомонц». Но адвокатъ стоялъ, выпрямившись во весь свой ростъ, какъ бы облачившись въ непроницаемую броню презрнія и отважной ршимости, и улыбался своимъ друзьямъ. Маркъ обратилъ свое вниманіе на присяжныхъ, разсматривая одного за другимъ, по мр того, какъ они входили въ залъ, словно желая узнать по лицу каждаго, каковы были эти люди, которымъ поручена была важная миссія исправить людскую несправедливость, искупить великій грхъ. Большинство представляло собою невзрачныхъ съ виду людей, мелкихъ торгашей и буржуа; между ними былъ одинъ аптекарь, одинъ ветеринаръ, два капитана въ отставк. На всхъ лицахъ лежалъ отпечатокъ мрачной тревоги, упорное желаніе скрыть внутреннее смущеніе. Они были подавлены тми непріятностями, которыя имъ пришлось испытывать съ той минуты, какъ имена ихъ стали извстны. У многихъ были блдныя, бритыя лица, лица ханжей, привыкшихъ къ лицемрному благочестію; другіе же были толстые, упитанные, страдавшіе одышкой; замтно было, что они уже успли пропустить не одну рюмочку, чтобы немного пріободриться. Чувствовалось, что эти люди являлись представителями старозавтнаго клерикальнаго городка, застроеннаго монастырями и казармами; страшно было подумать, что такимъ личностямъ, забитымъ средою, съ вялымъ умомъ и ложно направленною совстью, было поручено великое дло торжества справедливости.

Вдругъ вс присутствующіе точно замерли отъ волненія, и Маркъ ощутилъ такую душевную боль, какой не испытывалъ за всю свою жизнь. Онъ не видлъ еще Симона, и вдругъ онъ предсталъ передъ нимъ на скамь подсудимыхъ, какъ разъ за спиною Дельбо. Страшно было смотрть на этого маленькаго, тщедушнаго человчка, съ измученнымъ лицомъ, почти голымъ черепомъ, лишь кое-гд покрытымъ поблвшими волосами. Неужели этотъ умирающій, эта жалкая тнь — его бывшій товарищъ, котораго онъ когда-то знавалъ за подвижного и дятельнаго человка? Хотя онъ никогда не обладалъ особенно внушительною наружностью, хотя голосъ его былъ слабъ и движенія торопливы, но его воодушевляла вра въ свое призваніе и юношеская бодрость. И вотъ каторга вернула его изможденнымъ страдальцемъ, жалкимъ отребьемъ человка. и лишь въ глазахъ его сверкали неугасаемая воля и непобдимое мужество. Его только и можно было узнать по этимъ глазамъ: они объясняли его упорное сопротивленіе, горли надеждой на конечную побду и на торжество тхъ идеаловъ, которыми онъ былъ проникнутъ. Вс взгляды обратились на него; но онъ даже не замтилъ ихъ, потому что весь былъ погруженъ въ свой внутренній міръ, и самъ обвелъ блуждающимъ взоромъ всхъ присутствующихъ, не видя никого. Вдругъ по его лицу промелькнула необыкновенно ласковая улыбка: онъ замтилъ Давида и Марка, и Маркъ почувствовалъ, какъ Давидъ задрожалъ всмъ тломъ.

Въ четверть восьмого приставъ провозгласилъ, что судъ идетъ. Вс встали и потомъ снова услись на свои мста. Маркъ, который помнилъ шумную, не сдержанную, бушующую публику въ Бомон, удивился тяжелому молчанію настоящаго собранія, хотя прекрасно понималъ, сколько страшной злобы таилось въ этомъ кажущемся равнодушіи толпы, тсно сплотившейся въ мрачномъ подземель. Видъ несчастной жертвы только слегка оживилъ эту толпу, вызвалъ легкій шопотъ, но какъ только появился судъ, вс снова застыли въ напряженномъ ожиданіи. На мст прежняго добродушнаго и грубоватаго Граньона возсдалъ новый предсдатель, Гюбаро, очень вжливый, изящный въ своихъ движеніяхъ и сладкорчивый. Этотъ маленькій человчекъ какъ будто весь былъ пропитанъ елейнымъ настроеніемъ, ласковая улыбка не сходила съ его лица, но взглядъ его холодныхъ, срыхъ глазъ напоминалъ острый блескъ стали. Также мало походилъ и на прежняго прокурора реепублики, блестящаго Рауля де-ла-Биссоньера, настоящій прокуроръ, Пакаръ, очень высокій, худой, точно высохшій, и озабоченный смыть свое позорное прошлое быстрымъ повышеніемъ. Направо и налво отъ предсдателя сидли члены суда, личности совершенно незначащія, которые имли такой видъ, точно они въ сущности совсмъ не нужны и не несутъ никакой отвтственности. Прокуроръ сейчасъ же началъ раскладывать передъ собою цлую кипу бумагъ, которыя онъ перелистывалъ быстрымъ и рзкимъ движеніемъ руки.

Посл исполненія первыхъ формальностей и посл того, какъ былъ утвержденъ составъ присяжныхъ, началась перекличка свидтелей, которые вс одинъ за другимъ выходили изъ зала. Маркъ долженъ былъ выйти вмст съ прочими. Затмъ предсдатель Гюбаро приступилъ, не торопясь, къ допросу Симона. Онъ говорилъ безучастнымъ голосомъ, въ которомъ чувствовалась неумолимая жестокость; всякая его фраза была составлена съ необыкновенною ловкостью и попадала въ цль, какъ оружіе, направленное умлой рукой. Его допросъ тянулся мучительно долго; онъ повторялъ каждую подробность прежняго слдствія, которое было уничтожено ршеніемъ кассаціоннаго суда; вс были очень удивлены такимъ пріемомъ, такъ какъ предполагали, что все прежнее будетъ оставлено въ сторон, и судъ ограничится разсмотрніемъ тхъ вопросовъ, которые подали поводъ къ кассаціи; но вскор стало очевиднымъ, что судъ, собранный въ Розан, не придаетъ никакого значенія тому, что установлено дознаніемъ, вызвавшимъ вопросъ о кассаціи, и что предсдатель суда, пользуясь своимъ правомъ, ршилъ пересмотрть все дло Симона съ самаго начала. Вскор, но тмъ вопросамъ, которые онъ задавалъ, можно было понять, что вс пункты обвиненія остались такими же, какими были и на первомъ разбирательств дла. Опять начался допросъ о томъ, какъ Симонъ вернулся изъ Бомона по желзной дорог, пріхалъ въ Мальбуа безъ двадцати минутъ одиннадцать, зашелъ проститься къ Зефирену, который ложился въ кровать, какъ онъ бросился на него въ припадк безумія и наконецъ задушилъ его; только дойдя до этого пункта допроса, предсдатель ввелъ нкоторое измненіе, вызванное найденнымъ у отца Филибена оторваннымъ уголкомъ отъ прописи, на которомъ былъ штемпель школы братьевъ: теперь. Симона обвиняли въ томъ, что онъ добылъ себ эту пропись, заказалъ подложный штемпель и поддлалъ на углу прописи подпись отца Горгія. Повторялась всмъ извстная глупая исторія, нелпость которой понималъ даже братъ Горгій, признавшійся въ томъ, что подпись его не поддльна. Итакъ, все прежнее обвиненіе оставалось въ прежней сил и было дополнено лишь новой, грубой выдумкой, основанной на показаніяхъ экспертовъ Бадоша и Трабю, которые настаивали на безошибочности своей экспертизы, несмотря на полное признаніе брата Горгія. Для того, чтобы всмъ. была ясна сразу его точка зрнія, прокуроръ Пакаръ позволилъ себ вмшаться въ допросъ и обратиться къ обвиняемому, желая получить отъ него точныя отрицанія по поводу предполагаемой поддлки штемпеля.

Въ продолженіе этого длиннаго допроса обвиняемый держалъ себя такъ равнодушно, и видъ его былъ такой жалкій, что онъ никому не внушалъ сочувствія. Большинство, въ томъ числ и частъ его друзей, ожидали встртить въ немъ человка возмущеннаго, грознаго судью, который явится на судъ, скрестивши руки и требуя возмездія за т страданія, которыя онъ перенесъ; точно мертвый, возставшій изъ гроба, предстанетъ онъ передъ своими судьями. Симонъ же отвчалъ упавшимъ голосомъ, дрожа временами отъ приступовъ все еще его мучившей лихорадки, безъ всякаго признака возмущенія оскорбленной невинности, и, глядя на него, вс почувствовали сильное разочарованіе, а враги его объявляли во всеуслышаніе, что самый видъ его являлся уликой его преступности, печать которой лежала на всемъ его существ. Только одинъ разъ онъ вышелъ изъ себя, когда предсдатель спросилъ его о подложности штемпеля; Симону впервые приходилось слышать объ этомъ новомъ обвиненіи. Никакой серьезной улики не было; говорилось только, что какая-то женщина слышала отъ какого-то рабочаго, что онъ исполнилъ учителю школы въ Мальбуа довольно странный заказъ. Рзкій отвтъ Симона заставилъ председателя умолкнуть, тмъ боле, что и Дельбо всталъ, намреваясь опротестовать подобную настойчивостъ. Прокуроръ республики замтилъ, что хотя работника и не удалось разыскать, но самый фактъ тмъ не мене остается вполн правдоподобнымъ.