Истина

Въ это воскресенье Миньо, по желанію Марка, привелъ всхъ своихъ учениковъ изъ Морё, съ согласія ихъ родителей, для того, чтобы они могли принять участіе въ торжеств. Домъ былъ такъ великъ, что свободно вмщалъ обитателей и сосдняго прихода. Маркъ и Миньо отправились на торжество, радостно бесдуя о тхъ благопріятныхъ обстоятельствахъ, которыя помогали имъ въ ихъ работ. Въ народномъ дом они застали Женевьеву въ обществ Сальвана и мадемуазель Мазелинъ, которые выбрались изъ своего уединенія, чтобы присутствовать на празднеств; оно являлось отчасти дломъ ихъ рукъ, плодомъ неустаннаго труда на пользу ближнихъ. Все было устроено очень просто и носило братскій и дружескій характеръ. Мстныя власти, во глав которыхъ находился мэръ Мартино въ трехцвтной лент черезъ плечо, присутствовали на торжеств, какъ представители общины. Дти мстной школы играли и пли, открывая новую эру труда и мирной радости; чистые дтскіе голоса воспвали приближеніе счастливаго будущаго, и взрослые были тронуты до слезъ этимъ дтскимъ праздникомъ. Прославлялась вчная непобдимая юность, которой суждено создать полную солидарность между людьми. Радостная надежда наполняла сердца всхъ присутствующихъ при вид двочекъ и мальчиковъ, веселаго, счастливаго юношества, отъ которыхъ ожидалась великая жатва мирнаго будущаго. Ихъ окружала толпа родителей, отцовъ и матерей, и стариковъ, прожившихъ долгую жизнь трудовъ и лишеній, но довольныхъ тмъ, что честно исполнили свой долгъ. Человчество, освобожденное отъ невжества и суеврій, возрождалось для новой жизни, идеаломъ которой являлось разумное стремленіе къ истин и справедливости и къ созиданію счастья между людьми. Теперь въ Жонвил открылось мсто для собраній, для дружескихъ бесдъ, свтлое, чистое помщеніе, гд женщины могли доставить себ наивную радость пощеголять своими нарядами, не подвергаясь оскорбленію. Здсь будутъ собираться истинные граждане, веселые, свободные, разумные, и все мрачное прошлое исчезало подъ наплывомъ непосредственной радости бытія.

Танцы и веселье продолжались до самаго вечера. Крестьяне еще никогда не видли такого торжества; они весело сновали въ толп въ новыхъ нарядахъ, и самою красивою между ними была госпожа Мартино. Наконецъ-то ей удалось попасть въ настоящій салонъ, которому бы позавидовали и горожанки.

Этотъ счастливый день кончился довольно непріятнымъ инцидентомъ. Когда Маркъ и Женевьева, въ сопровожденіи Миньо и его учениковъ, вышли изъ народнаго дома, къ нимъ присоединилось много женщинъ, въ томъ числ и госпожа Мартино. Проходя мимо дома аббата Коньяса, он какъ разъ говорили о томъ, что его недавно оштрафовали на двадцать пять франковъ за оскорбленіе госпожи Мартино въ церкви. Слышалъ ли онъ эти слова, изъ-за ограды своего сада, но только его взбшенная фигура внезапно вынырнула изъ-за кустовъ.

— Лгунья! Негодная обманщица! — кричалъ онъ ей. — Погоди, ты еще когда-нибудь проглотишь свой языкъ, змя подколодная!

Вс были искренно возмущены такимъ новымъ оскорбленіемъ и поспшили уйти поскоре отъ разсвирпвшаго аббата, продолжавшаго свою грозную филиппику. Но этотъ печальный инцидентъ былъ вскор забытъ, и дти начали расходиться, оглашая вечерній воздухъ веселыми пснями.

Въ слдующій четвергъ Маркъ отправился въ Мальбуа, и тамъ ему снова повстрчалась та мрачная фигура, о которой онъ думалъ все время, подозрвая, что встртилъ никого иного, какъ брата Горгія. На этотъ разъ его сомннія подтвердились. Переходя по пустынной площади Капуциновъ, онъ увидлъ высокаго, худощаваго мужчину, стоявшаго въ глубокой задумчивости передъ школой братьевъ. Маркъ сейчасъ же узналъ въ немъ того самаго человка, котораго видлъ мсяцъ тому назадъ на углу Большой улицы въ бесд съ Полидоромъ. На этотъ разъ онъ узналъ его: что былъ никто иной, какъ братъ Горгій, въ старомъ, засаленномъ сюртук, постарвшій, съ измученнымъ лицомъ, на которомъ еще больше выдавался его громадный носъ хищной птицы. Дельбо, значитъ, не ошибся: братъ Горгій пріхалъ въ Мальбуа и бродилъ по городу, вроятно, уже нсколько недль.

Погруженный въ воспоминанія посреди пустынной площади, братъ Горгій, однако, почувствовалъ, вроятно, устремленный на него взглядъ и, повернувъ голову, уставился на Марка. Онъ тоже, вроятно, узналъ его, но не пытался скрыться, а улыбнулся кривою, жестокою улыбкой, которая обнаружила рядъ длинныхъ, волчьихъ зубовъ, и, спокойно обращаясь къ нему, сказалъ, указывая на стны разрушившейся школы братьевъ:

— А что, господинъ Фроманъ, — васъ, вроятно, радуетъ видъ этой школы… Я, откровенно говоря, готовъ поджечь ее, чтобы стереть съ лица земли.

Маркъ, ошеломленный тмъ, что этотъ разбойникъ и бродяга осмлился заговорить съ нимъ, молчалъ, содрогаясь отъ ужаса. Братъ Горгій продолжалъ, все съ той же отвратительной улыбкой:

— Вы удивлены, что я заговорилъ съ вами? Вы — мой злйшій врагъ. Но у меня нтъ къ вамъ ненависти. Вы были правы, вы боролись за свои идеи. Кого я ненавижу и кого готовъ преслдовать до могилы, такъ это моихъ начальниковъ, моихъ братьевъ, которые должны были спасти меня, а на мсто того бросили на произволъ судьбы, выгнали на улицу и предоставили мн на свобод умирать съ голоду. Они виноваты во всхъ несчастіяхъ, которыя обрушились на церковь и на эту школу, и сердце мое переполнено злобой и ненавистью.

Въ это время дв старыя женщины показались на площади, а изъ дверей часовни вышелъ монахъ; братъ Горгій боязливо оглянулся и, подойдя въ Марку, сказалъ вполголоса:

— Слушайте, господинъ Фроманъ, меня давно томитъ желаніе поговорить съ вами. У меня есть много интереснаго, что я хочу сообщить вамъ. Если вы позволите, я какъ-нибудь вечеркомъ пройду въ Жонвиль.

Онъ удалился, не дождавшись отвта Марка. Послдній никому не сказалъ ни слова объ этой странной встрч; одной лишь Женевьев онъ сообщилъ о желаніи брата Горгія зайти къ нему, и она этимъ очень встревожилась. Они ршили не принимать его у себя, боясь попасти въ какую-нибудь коварную ловушку, запутаться въ интригу, которая впослдствіи могла имъ очень повредить. Этотъ человкъ всегда лгалъ; онъ и теперь не скажетъ правды: поэтому его признанія не помогутъ раскрытію истины. Прошли мсяцы, и онъ не показывался. Маркъ сперва внимательно прислушивался къ каждому шороху, ршивъ не отворять ему дверей, но затмъ мало-по-малу началъ волноваться и жалть, что онъ не приходитъ. Онъ задавалъ себ вопросъ, какого рода могли бытъ его сообщенія, и мучился надъ этою задачею. Почему бы не принять его? — думалъ онъ. Еслибы даже брать Горгій не сообщилъ ничего необыкновеннаго, ему все-таки не мшало поближе приглядться къ этому человку. И онъ началъ поджидать его, досадуя, что это свиданіе такъ долго откладывается.

Наконецъ въ темный зимній вечеръ, когда дождь хлесталъ въ окна, братъ Горгій постучался въ дверь; его окутывалъ длинный плащъ, съ котораго струилась вода. Снявъ съ него промокшую одежду, Маркъ пригласилъ его въ классъ, гд топилась печка. Керосиновая лампочка скудно освщала большую комнату, безмолвную, углы которой терялись во мрак. За дверью Женевьева, охваченная невольнымъ страхомъ, прислушивалась къ тому, что происходило въ комнат, боясь, какъ бы пришелецъ не покусился на ея мужа.

Братъ Горгій сейчасъ же возобновилъ разговоръ, начатый на площади Капуциновъ, какъ будто они разстались всего нсколько часовъ тому назадъ.

— Видите ли, господинъ Фроманъ, церковь погибаетъ, потому что теперь нтъ тхъ суровыхъ, непреклонныхъ людей, которые наполняли ужасомъ сердца врующихъ и держали ихъ въ своей власти… Что могутъ сдлать ныншніе люди? Они вс трусы и глупцы.

Онъ перебралъ всхъ своихъ начальниковъ, никому не давая пощады. Епископъ Бержеро недавно умеръ, восьмидесяти семи лтъ; этотъ несчастный всегда колебался и медлилъ, поэтому ему не удалось отдлиться отъ Рима и основать во Франціи самостоятельную церковь. Съ особенною ненавистью онъ обрушился на аббата Кандьё, осмлившагося сомнваться въ виновности Симона; онъ первый подрывалъ престижъ церкви, ополчившись противъ монаховъ часовни Капуциновъ, называя ихъ жалкими торгашами. Что касается его замстителя, аббата Кокара, то этотъ, хотя и суровый человкъ, по мннію брата Горгія, былъ лишь неспособный глупецъ.

Маркъ слушалъ его, не перебивая, но когда тотъ обрушился на аббата Кандьё, онъ не могъ не замтить ему:

— Вы не знаете этого человка, — въ васъ говоритъ слпая злоба и ненависть… Онъ первый понялъ, какой ударъ религіи наносили капуцины, открыто становясь на сторону неправды и несправедливости. Онъ говорилъ, что религія должна проповдывать истину и справедливость, равенство и добро, поддерживать слабыхъ и несчастныхъ страдальцевъ. Между тмъ она открыто заступалась за лживыхъ, недостойныхъ преслдователей Симона, и когда правда обнаружилась, ея приверженцы должны были обратиться въ ея враговъ. Истина всегда восторжествуетъ, какъ бы не хлопотали люди о ея погибели… Да, аббатъ Кандьё все это предвидлъ, и онъ покинулъ свое мсто не изъ трусости, но оттого, что сердце его обливалось кровью, и онъ до сихъ поръ оплакиваетъ свою поруганную вру.

Горгій махнулъ рукой, объявивъ, что онъ не желаетъ вступать въ споръ. Глаза его горли, и вся его фигура дрожала отъ волненія; онъ почти не слушалъ словъ Марка.

— Хороню! Хорошо! Я высказываю свое мнніе и не принуждаю васъ соглашаться со мною. Но есть еще другія личности, которыхъ вы не будете, надюсь, защищать, — напримръ, отецъ еодосій?

И онъ продолжалъ свою обличительную рчь, обрушиваясь со страшной злобой на главу капуциновъ. Онъ не осуждалъ его за чудеса Аитонія Падуанскаго, нтъ, — онъ самъ врилъ и ждалъ чуда, но онъ его ненавидлъ за то, что тотъ собиралъ деньги и не удлялъ ни гроша другимъ служителямъ алтаря, оставляя ихъ въ нищет умирать голодною смертью. Онъ отказалъ въ помощи ему, Горгію, въ такую минуту, когда какіе-нибудь десять франковъ могли его спасти. Вс его покинули, вс! Не только этотъ ненасытный отецъ еодосій, который награбилъ себ большое состояніе, но и другой, главный руководитель клерикаловъ, отецъ Крабо! Ахъ, этотъ ужасный отецъ Крабо! Онъ когда-то служилъ ему, ползалъ передъ нимъ на колняхъ, готовый изъ преданности на всякое преступленіе. Онъ считалъ это всемогущимъ господиномъ, мудрымъ и храбрымъ, который суметъ побдить весь міръ. Подъ его защитой онъ не боялся ничего и разсчитывалъ, что нтъ такого самаго запутаннаго дла, которое бы ему не удалось повернуть по своему желанію. И что же, этотъ самый отецъ Крабо теперь отказался отъ него, оставилъ его безъ помощи, безъ куска хлба, безъ крова. Онъ поступилъ еще хуже: онъ толкалъ его на погибель, готовъ былъ утопить, какъ опаснаго соучастника преступленій, отъ котораго надо отдлаться. Впрочемъ, онъ всегда былъ отъявленнымъ эгоистомъ, безсердечнымъ чудовищемъ!.Разв онъ не погубилъ отца Филибена, умершаго недавно въ Италіи, въ монастыр, гд его держали, какъ въ темниц. Отецъ Филибенъ былъ герой и сдлался жалкою жертвою, искупившей чужую вину. Другимъ такимъ же несчастнымъ орудіемъ отца Крабо былъ братъ Фульгентій, правда, глупый до идіотизма, но искренній и преданный человкъ, котораго, однако, смели съ лица земли; никому не было извстно, живъ ли онъ и куда его запрятали. Разв такая жестокость и несправедливость не возмутительны? Неужели онъ не боится, что наконецъ найдется человкъ, который, потерявъ терпніе, въ свою очередь ополчится на него и раскроетъ вс его дянія?

— Да, да, — воскликнулъ Горгій, — поврьте, что подъ его важнымъ и гордымъ видомъ скрывается полнйшая пустота. Онъ не понимаетъ, что, обращаясь со мною такъ безцеремонно, самъ подготовляетъ теб серьезныя непріятности. Но… пустъ онъ остерегается! Если я заговорю…

Онъ не докончилъ, потому что Маркъ перебилъ его:

— Что же вы скажете?

— Ничего. Это наши личныя дда, и я скажу о нихъ лишь исповднику.

Затмъ онъ продолжалъ:

— Вы знаете, конечно, что теперь школой братьевъ тоже управляетъ его креатура, братъ Іоахимъ; онъ занялъ мсто брата Фульгентія. Это страшный лицемръ, ловкій и хитрый льстецъ, воображающій, что свершаетъ ни всть какой подвигъ тмъ, что пересталъ дергать за уши этихъ негодныхъ мальчишекъ, и вы сами видите прекрасные результаты. Школу скоро закроютъ за недостаткомъ учениковъ. Надо, какъ слдуетъ, наказывать всхъ этихъ сорванцовъ, тогда они почувствуютъ къ вамъ уваженіе. Хотите знать мое мнніе: во всемъ округ есть только одинъ достойный кюрэ — это аббатъ Коньясъ. Онъ, по крайней мр, какъ слдуетъ ведетъ борьбу и побиваетъ каменьями неврующихъ. Онъ — настоящій праведникъ, и еслибы побольше такихъ людей, дла обстояли бы совсмъ иначе.