Истина

Прошелъ еще годъ. Луиз минуло двадцать лтъ. Каждое воскресенье она ходила въ Жонвиль и проводила этотъ день съ отцомъ и матерью. Тамъ она часто встрчалась съ Жозефомъ и Себастіаномъ, которые навщали своихъ бывшихъ наставниковъ, Марка и Сальвана. Иногда вмст съ Жозефомъ приходяла и Сара, чтобы отдохнуть на свжемъ воздух. Она занималась теперь въ мастерской своего ддушки Лемана и выказала много трудолюбія и смышлености, такъ что дла мастерской на улиц Тру начали понемногу процвтать. У нея появилисъ новые заказчики, и она сохранила также заказы для большихъ магазиновъ готоваго платья въ Париж; такъ какъ она не могла одна справиться съ такимъ большимъ дломъ, то пригласила себ помощницъ, которыя работали на кооперативныхъ началахъ. Госпожа Леманъ уже умерла, и старикъ, которому было семьдесятъ пять лтъ, горевалъ объ одномъ, что Симонъ до сихъ поръ не оправданъ по суду. Каждый годъ здилъ онъ навщать его и возвращался довольный, что нашелъ всхъ здоровыми, занятыми работой въ своемъ уединенномъ уголку, въ Пиренеяхъ; но вс они не могли быть вполн счастливы, пока несправедливый приговоръ, произнесенный въ Розан, не будетъ отмненъ. Сара напрасно уговаривала дда остаться у дочери: онъ упорно возвращался на улицу Тру, говоря, что еще можетъ быть полезенъ въ присмотр за мастерской. Его присутствіе дйствительно позволяло Сар устраивать себ иногда небольшой отдыхъ посл прогулокъ въ Жонвиль.

Частыя свиданія молодыхъ людей воскресили былыя симпатіи, и вскор дло кончилось свадьбами. Они были дружны съ самаго дтства и теперь ршились соединиться боле тсными узами. Первыми поженились Сара и Себастіанъ, и этотъ бракъ никого не удивилъ. Если мать Себастіана и въ особенности его тетка ничего не имли противъ его женитьбы на дочери Симона, то это служило лишь признакомъ, что настали другія времена. Но когда эта свадьба была немного отсрочена для того, чтобы ее отпраздновать въ одинъ день съ другою свадьбою, жители Мальбуа проявили нкоторое лихорадочное волненіе: на этотъ разъ сынъ осужденнаго собирался соединить свою судьбу съ дочерью самаго горячаго защитника своего отца; онъ былъ помощникомъ въ той школ, гд работалъ отецъ, а его невста — помощницей въ школ мадемуазель Мазелинъ, ея бывшей наставницы. Вс интересовались знать, какъ отнесется къ такому браку старуха Дюпаркъ, столь непоколебимая въ своей ненависти къ семейству Симона. Трогательная идиллія любви этихъ двухъ молодыхъ людей, которые занимались въ сосднихъ школахъ и такъ давно любили другъ друга, работая съ истиннымъ героизмомъ и продолжая дло, которому служили ихъ родители, вскор склонила въ ихъ пользу сердца обитателей Мальбуа. Вс ждали съ волненіемъ, какъ приметъ эту всть старуха Дюпаркъ, которая уже три года не выходила изъ своего маленькаго домика на углу площади Капуциновъ. Свадьбы отложили еще на мсяцъ, чтобы подождать, какое ршеніе выскажетъ прабабушка Луизы.

Луиза писала госпож Дюпаркъ и умоляла позволить ей навстить ее, но не получила никакого отвта. За все это время старуха не допускала къ себ ни Женевьевы, ни Луизы; он не видлись съ тхъ поръ, какъ вернулись къ мужу и отцу. Старуха сдержала свое слово и жила одна, отдавая себя всецло своему Богу. Женевьева нсколько разъ пыталась проникнуть къ бабушк; она постоянно терзала себя мыслью, что эта восьмидесятилтняя старуха живетъ совсмъ одна, вдали отъ свта и людей. Но каждая попытка встрчала молчаливое и жестокое противодйствіе. Однако, Луиза ршилась все-жъ-таки сдлать еще одно усиліе; ей было безконечно жалъ, что не вс близкіе принимаютъ участіе въ ея счасть.

Однажды вечеромъ она подошла къ маленькому домику и позвонила. Никто ей не отворилъ, и звонка не было слышно, — вроятно, его сняли. Тогда она ршилась нсколько разъ постучатъ въ дверь. Въ отвтъ раздался шорохъ, и у дверей открылось небольшое окошечко, какія бываютъ продланы въ воротахъ монастырей.

— Это вы, Пелажи? — спросила Луиза. — Отвчайте мн!

Она приложила ухо къ окошечку, чтобы разслышатъ голосъ служанки, который звучалъ необыкновенно глухо.

— Уйдите, уйдите: барыня приказала, чтобы вы ушли.

— Нтъ, Пелажи, я не уйду, — отвтила ей луиза. — Подите и скажите бабушк, что я не отойду отъ двери, пока она сама со мною не поговоритъ.

Луиза простояла у дверей четверть часа. Она нсколько разъ принималась стучать въ дверь, осторожно, съ вжливымъ упорствомъ. Вдругъ окошечко снова пріотворилось, на этотъ разъ съ рзкимъ стукомъ, и оттуда раздался грозный, сердитый голосъ, точно изъ какого-то подземелья.

— Зачмъ ты пришла?! Ты писала мн о томъ, что собираешься вступить въ проклятую семью и покрыть наше имя позоромъ, — ты убиваешь меня такимъ поступкомъ. Зачмъ же ты пришла?! Ты просто издваешься надо мною! Разв ты ходила къ причастію? Ты обманула меня! Убирайся отсюда, — для меня ты умерла навкъ; убирайся! Вонъ! Вонъ!

Луиза, пораженная ужасомъ, успла ей еще крикнуть:

— Бабушка, я подожду; я вернусь къ теб черезъ мсяцъ!

Но окошечко съ шумомъ захлопнулось, и маленькій домикъ снова погрузился въ мрачное безмолвіе могилы.

Съ самаго дня смерти своей дочери и ухода Женевьевы и Луизы госпожа Дюпаркъ мало-по-малу совсмъ порвала съ вншнимъ міромъ. Сперва къ ней приходили еще нкоторыя знакомыя, такія же ханжи, какъ и она сама, священники и монахи. Новый кюрэ церкви св. Мартина, аббатъ Кокаръ, замнившій аббата Кандьё, былъ суровый и мрачный человкъ, говорившій постоянно объ ад, о страшныхъ мученіяхъ гршниковъ, которые кипятъ въ горячей смол. Госпож Дюпаркъ нравилось такое жестокое толкованіе религіи, и она охотно съ нимъ бесдовала. Каждое утро и каждый вечеръ старуха посщала церковь, присутствуя на всхъ церемоніяхъ и службахъ. Но съ годами она рже выходила изъ дому и наконецъ совсмъ заперлась у себя, предпочитая молиться дома; она даже приказала заколотить ставни оконъ, которыя выходили на улицу, не желая знать ничего о томъ, что длается на свт. Постепенный упадокъ клерикальнаго торжества наполнилъ ея душу мрачнымъ протестомъ, и ей было противно всякое напоминаніе о вншнемъ мір. Только въ сумерки къ ея дому, который днемъ казался совсмъ вымершимъ, подкрадывались лица въ черныхъ одеждахъ: это были аббатъ Кокаръ, отецъ еодосій и, какъ говорили, самъ отецъ Крабо. У старухи были деньги, и она завщала ихъ Вальмарійской коллегіи и часовн Капуциновъ; но не эти нсколько тысячъ франковъ заставляли святыхъ отцовъ посщать домъ на углу площади: эти посщенія объяснялись тмъ вліяніемъ, которое деспотическая старуха производила на окружающихъ, подчиняя ихъ своей вол. Говорили, что духовное начальство разршило, чтобы въ ея домик служили обдни и чтобы старуху пріобщали на дому; она достигла того, что, переставъ ходить въ церковь, заставила ея служителей приходить къ себ.

Цлые дни проводила она въ молитв; разорвавъ вс связи съ непокорными членами своей семьи, она мучилась сомнніями, не заслужила ли она сама небесную кару за то, что позволила имъ уклониться отъ почитанія религіи. Ее вчно преслдовало воспоминаніе о словахъ дочери, наканун ея кончины; она воображала, что возмутившаяся подъ конецъ душа теперь мучилась въ аду или, по крайней мр, въ чистилищ. Отъ внучки и правнучки старуха совсмъ отказалась, предоставивъ ихъ кар своего жестокаго Бога; но она не могла понять, за что такое несчастье обрушилось на всю ея семью, и старалась видть въ этомъ испытаніе, ниспосланное небомъ, за которое она впослдствіи пожнетъ райское блаженство. Настроеніе ея ума сдлалось настолько мрачное, что даже священники не могли выносить ея суроваго покаянія, и вскор и эта послдняя связь съ вншнимъ міромъ понемногу порвалась. Госпожу Дюпаркъ не удовлетворяло религіозное рвеніе отца еодосія, и даже суровый отецъ Кокаръ казался ей слишкомъ снисходительнымъ. Она упрекала ихъ въ томъ, что они поддаются свтскому легкомыслію и своими собственными руками разрушаютъ величіе церкви. Ея рчи звучали такими грозными пророчествами, что отцу Крабо первому надоло ихъ выслушивать, и онъ пересталъ къ ней заходить, ршивъ, вроятно, что небольшая доля наслдства, которая приходилась на долю Вальмарійской коллегіи, не искупала непріятностей, которыя онъ испытывалъ, выслушивая бредни этой сумасшедшей старухи.

Нсколько мсяцовъ спустя аббатъ Кокаръ тоже прекратилъ свои посщенія: его возмущали вчные упреки разъяренной ханжи, унижавшіе его достоинство, какъ пастыря. Остался одинъ отецъ еодосій, который еще изрдка заглядывалъ въ этотъ домъ, двери и окна котораго были плотно заперты для всего міра. Отецъ еодосій, вроятно, находилъ, что не слдуетъ брезгать наслдствомъ старухи, потому что дла св. Антонія Падуанскаго далеко не находились въ блестящемъ состояніи. Напрасно онъ печаталъ все новыя объявленія о чудесахъ и призывалъ врующихъ наполнять кассу церкви: пожертвованія становились все скудне; тогда ему пришла новая мысль — продавать небольшіе участки земли подъ могилы, устраивая вокругъ нихъ хорошенькіе садики, гд врующіе могли найти вчное успокоеніе, среди чудныхъ лилій, розъ и цвтущихъ деревьевъ. Такая выдумка имла успхъ, и такъ какъ требовалось, чтобы мста разбирали впередъ, то деньги снова стали прибывать въ кассу часовни Капуциновъ. Дв богатыя дамы уже завщали имъ свое состояніе съ тмъ, чтобы имъ былъ отведенъ самый красивый участокъ сада, во вкус прежнихъ французскихъ парковъ, съ лабиринтами и каскадами. Говорили, что и госпожа Дюпаркъ сдлала свой выборъ: она пожелала лежать въ золоченномъ грот, надъ которымъ бы возвышалась голубая скала, среди миртъ и лавровыхъ деревьевъ. Поэтому отецъ еодосій продолжалъ усердно посщать старуху, не обижаясь, если она его прогоняла иногда, возмущенная его слишкомъ уступчивой врой; онъ даже имлъ свой ключъ для входа въ домъ, такъ что могъ приходить, когда ему вздумается; служанка Пелажи давно оглохла и часто не слышала звонковъ. Об женщины, наконецъ, ршили совсмъ отрзать проволоку звонка: къ чему было сохранять еще эту связь съ міромъ?! Пелажи сдлалась подъ старость также сварлива, какъ и ея хозяйка; подъ вліяніемъ узкаго ханжества она совершенно потеряла разсудокъ; перестала даже ходить каждый день за свжей провизіей; госпожа Дюпаркъ довольствовалась теперь самою скромною трапезою: овощами и черствымъ хлбомъ, какъ отшельникъ въ пустын.

Въ самое послднее время поставщикъ провизіи самъ началъ приносить състные припасы и по субботамъ находилъ у дверей корзинку, въ которой лежали деньги, завернутыя въ старый газетный листъ бумаги. У Пелажи была одна большая забота — племянникъ Полидоръ, поступившій прислужникомъ въ одинъ изъ монастырей Бомова; онъ навщалъ иногда старуху и самымъ безцеремоннымъ образомъ вымогалъ у нея деньги. Онъ такъ напугалъ ее, что она не смла оставлять его на улиц, изъ боязни скандала; онъ поднималъ страшный шумъ и такъ стучалъ каблукомъ въ дверь, что она чуть не срывалась съ петель. Когда онъ входилъ въ домъ, то она еще больше пугалась, зная, что онъ способенъ на злодяніе, если ему отказать въ деньгахъ. За всю свою долгую жизнь она по грошамъ скопила около десяти тысячъ франковъ и держала эти деньги зашитыми въ матрац, собираясь ихъ отдать въ церковь, чтобы тоже пріобрсти уголокъ земли въ чудномъ саду и заказать обдню для спасенія своей души. Она до сихъ поръ медлила съ отдачей денегъ, не ршившись еще распредлить свое богатство: иногда ей хотлось побольше удлить на поминовеніе души, а иногда ее прельщалъ боле красивый уголокъ сада. И вотъ случилось то, чего она такъ боялась: однажды вечеромъ она впустила негодяя, и тотъ переколотилъ всю мебель, разрылъ вещи и, наконецъ, нашелъ деньги, зашитыя въ матрацъ, схватилъ ихъ и убжалъ. Пелажи въ ужас упала около кровати и задыхалась отъ отчаянія: ея кровныя деньги попали въ руки этого разбойника, и ей приходилось разстаться съ надеждою на вчное пребываніе въ райскомъ уголк, которое она хотла себ купить этими деньгами. Несчастная старуха черезъ два дня умерла съ горя, и отецъ еодосій нашелъ ея трупъ въ грязной каморк, подъ самой крышей, гд она ютилась въ послднее время. Онъ долженъ былъ устроить похороны и позаботиться о другой старух, которая оставалась теперь совсмъ одинокою. Госпожа Дюпаркъ уже нсколько недль не вставала съ постели, потому что ноги у ней были почти окончательно парализованы. Но и въ постели она сидла выпрямившись, подложивъ за спину подушки; лицо ея совсмъ высохло, и глубокія морщины легли вдоль провалившихся щекъ, отчего носъ казался еще боле выдающимся. Чуть дыша, изнемогая отъ болзни, она все также деспотически управляла своимъ пустыннымъ и мрачнымъ домомъ, гд, наконецъ, умерло послднее существо, услуги котораго она выносила. Когда отецъ еодосій началъ уговаривать ее взять другую служанку, старуха ничего ему не отвтила; тогда онъ заявилъ, что пошлетъ сестру милосердія, потому что не можетъ же больная сама себ прислуживать, не будучи въ состояніи даже встать съ постели. Но госпожа Дюпаркъ страшно разсердилась на его слова и начала свои обычныя причитанія о томъ, что люди утратили вру и что духовныя лица потакаютъ всякимъ безчинствамъ, пока, наконецъ, церковь не обрушится имъ на голову. Отецъ еодосій, возмущенный такими рчами, убжалъ отъ нея, общаясь придти на слдующій день. Прошла ночь, и прошелъ день, но монахъ не смлъ къ ней пройти и прокрался въ домъ лишь подъ вечеръ. Цлыя сутки госпожа Дюпаркъ оставалась совершенно одна, съ закрытыми ставнями и дверями, точно замуравленная заживо; къ ней не проникалъ ни лучъ свта, ни малйшій шумъ. Она давно желала этого, посл того какъ порвала вс связи со своими близкими и отказалась отъ общества, которое ненавидла. Наконецъ старуха прогнала отъ себя и духовнаго отца и осталась одна со своимъ Богомъ, ожидая, пока Онъ возьметъ ее къ себ и желая своей кончиной показать, какъ должны умирать истинные христіане. Когда отецъ еодосій пытался проникнуть къ ней въ домъ подъ вечеръ слдующаго дня, онъ нашелъ дверь запертою изнутри. Ключъ поворачивался въ замк, но открыть дверь было невозможно. Кто же закрылъ ее? Вдь больная не вставала съ постели, а ключъ отъ дома былъ только у отца еодосія. Монахъ страшно перепугался и побжалъ въ префектуру, чтобы разсказать объ этомъ обстоятельств и снять съ себя отвтственность. Послали за Луизой, которая жила въ школ у мадемуазель Мазелинъ; случайно тамъ находились Маркъ и Женевьева, пришедшія изъ Жонвиля, чтобы освдомиться о здоровь старухи.

Наступила трагическая минута. Вся семья направилась къ площади Капуциновъ; пытались открыть дверь, послали за слесаремъ, но вс его усилія были напрасны: изнутри были закрыты желзные засовы. Пришлось послать за плотникомъ, который вынулъ двери изъ петлей. Въ дом все было тихо, и удары молотка зловще раздавались среди общаго молчанія. Наконецъ, когда дверь была вынута, Маркъ, Женевьева и Луиза вошли въ домъ, содрогаясь отъ ужаснаго предчувствія. Въ комнатахъ было холодно и сыро, какъ въ могил, и они съ трудомъ зажгли свчу. На кровати они нашли госпожу Дюпаркъ мертвою; она сидла все также прямо, облокотившись на подушки, и держала въ рук большое распятіе. Въ предсмертныя минуты у нея достало силы воли, чтобы встать съ кровати и закрыть внутренній засовъ; никто, даже священникъ, не могъ проникнуть въ домъ и помшать ей провести послднія минуты наедин съ Богомъ. Она снова взобралась на постель и умерла. Маркъ стоялъ около кровати, поддерживая Женевьеву, которая почти лишилась чувствъ, и ему казалось, что вмст съ этой старухой умерло прежнее суровое пониманіе жизни, недоступное чувству любви и истинному просвщенію. Изъ этой смерти возрождалась новая жизнь.

Посл похоронъ, которыми руководилъ аббатъ Кокаръ, были разобраны вс вещи въ дом, но не нашли ни духовнаго завщанія, ни денегъ. Отца еодосія нельзя было обвинить, потому что онъ не входилъ въ домъ. Уничтожила ли покойная сама свои деньги, какъ бренные достатки земныхъ богатствъ, или отдала ихъ изъ рукъ въ руки духовенству, этотъ вопросъ остался открытымъ. Деньги не были найдены. Остался только домъ, который былъ проданъ, а вырученная сумма, по желанію Женевьевы, роздана бднымъ. Она думала этимъ угодить вол покойной.