Каролина

– Таммит!

Мимо торопились по своим делам горожане. Сквозь мелькающие силуэты извозчик не сразу заметил меня.

– Таммит! – Я вскинула руку.

Он, наконец, приподнялся и даже помахал мне шляпой, но тут же осел. В тот же миг чьи-то руки схватили меня сзади и потащили обратно; не успев сделать и двух шагов, ноги волоклись, беспомощно цепляясь за гладкую брусчатку. Порог. Колокольчик. Теперь его песней проскрипели колёса отъезжающей прочь повозки.

– Хм, передай мне записку, когда будет готово, – послышался тонкий гнусавый голос. – Я пришлю кого-нибудь.

Голубой плащ протиснулся мимо.

– Помогите!

От удара по губам вкус слюны стал металлическим и солёным. Помогите… В просвете закрывающейся двери я видела, как прохожие, не сбавляя шаг, не поворачивая головы, спешат дальше по своим делам. А потом меня, встряхнув, развернули.

Кажется, их было трое. Двое сжимали руки, ещё один скрутил в кулак волосы на затылке. Ренфолд распоряжался ими изящными движениями кукловода. Взмах – марионетки надавили мне на плечи, вынудив опуститься на колени. Через боль натянутой кожи я повернула голову и встретилась взглядом с Агосто. Тот вздрогнул. Хоть он и был выше ростом , но на Ренфолда зыркнул как-то исподлобья .

– Что вы задумали? – спросил он. Сделал шаг в сторону, но из-за стола не вышел.

– Запри дверь, сапожник, если не хочешь лишиться главного инструмента – пальцев, я имею в виду, – приказал Ренфолд своей новой кукле на ниточках. – И погромче стучи своим молотком.

Ренфолд медленно стянул кожаные перчатки и бросил их на кушетку. После сел на примерочный стул, опершись одной ногой на специальную подставку.

– Слышал, с вашей главной шлюхой случилось несчастье? – Он цокнул языком. – Жаль. Мэрг хотя бы выучила, как вести себя в приличном обществе.

Щёлкнул замок на двери. В висках застучало, до тошноты оглушительно. Вряд ли молоток сапожника сможет громче. Над ухом раздались угодливые смешки – я дёрнулась и получила за это удар между лопатками.

– Помнишь, в нашу первую встречу я указал на тебя? – Ренфолд подался вперёд, и я рассмотрела на его плаще золотой вензель королевской гвардии. – А в мой последний визит я говорил, что возьму любую, которую захочу. Помнишь?

Тяжёлая рука надавила мне на затылок, изобразив для хозяина кивок. Другая рука, сжимавшая плечо, поползла к груди, но Ренфолд жестом оборвал движение.

– Не смейте пока лапать, животные. После меня её получите… – Он усмехнулся. На красивом, гладко выбритом лице улыбка казалась почти ласковой. – А помнишь, сука надменная, я обещал, что ты будешь стоять на коленях?

Он щёлкнул пальцами, и меня подтащили к стулу.

Тук, тук – забивал гвоздики тяжёлый молоток. Дзинь… звякнула пряжка расстёгнутого ремня. В спину уткнулось колено.

– Не советую, – процедила я. – Если дорожишь тем, что у тебя в штанах, не советую.

Ренфолд расхохотался. Он наклонился к моему лицу и больно сжал подбородок.

– Это я не советую, – прошептал он мне на ухо. – Иначе… видишь вон те клещи? Я сломаю тебе челюсть и повыдёргиваю все зубы.

Он поцеловал меня, отпрянул и ударил по щеке. Его губы окрасились моей кровью. Слизнув её языком, Ренфолд откинулся на стуле и широко расставил ноги. По очередному взмаху его руки меня подняли на подставку. Ещё повелевающий взмах. И ещё… Смех, наигранный стон удовольствия…

Я не почитала вас, Боги. Я грешила, я оступалась. Если жестоки вы – накажите. Если милосердны – сжальтесь. Позвольте мне умереть.

Одни обещают, что после жизни нас ждут радость, покой и солнечное тепло. Другие уверены, что за последним порогом ничего нет. Блаженная пустота.

Никто не говорит, что будет вот так.

Душа отказывалась от тела, ненавидела его, отвергала. Но тело не отпускало. Воспоминания возвращались и рисовали на нём разноцветную карту. Видно, Боги всё-таки сотворили меня из боли.

Ко лбу прикоснулось что-то мокрое, и глаза сами открылись. Щуриться и привыкать к свету не пришлось: вокруг царил тёплый полумрак, вечерние тени любезничали с бликами горящего очага. На границе пустого и оранжевого мелькал сутулый силуэт. Как только я привыкала к холоду на лбу, он подходил и менял его на новый.

– Назови моё имя, – потребовал он, заметив, что глаза мои открыты.

Я сглотнула сухость и прохрипела:

– Куара.

Он кивнул. Опустив на лоб очередную мокрую повязку, будто бы погладил меня по щеке и растворился в темноте. Я лежала на чём-то мягком. Сверху тяжелело одеяло, по которому с тихим чириканьем бродили туда-сюда маленькие лапки.

Равнодушное к моим желаниям, сознание прояснялось. Я наблюдала, как Куара подбрасывает дрова в очаг, всё новые и новые, он словно пытался зажечь там собственное солнце. Жар заполнил комнату и пробрался под одеяло. Кажется, между моей кожей и жёстким сатином пододеяльника ничего не было. Наверняка я не знала – чтобы понять, нужно было себя потрогать. А мне не хотелось.

В следующий раз Куара подошёл с дымящейся чашей в руке. Он приподнял мне затылок и влил в рот обжигающую горькую жидкость.

Чирик! Куара схватил Вербу и пересадил на спинку кровати, а для себя придвинул стул.

– Если хочешь знать, как ты здесь очутилась… – не глядя на меня, он закатывал рукава старой рубахи. – Так нашли в канаве на окраине, принесли.

Пока говорил, он раскладывал на простыне лоскуты ткани, ступу и жестяные баночки с чем-то вонючим.

– Девушки твои знают уже – весь день сюда ломились. Не впустил пока.

– Куара… – я хотела попросить, но от смешения запахов в горле запершило.

Он взял один из лоскутов, самый длинный, и завязал себе глаза. Поправил необмётанный верхний край, нижний потянул до середины носа и только после этого повернул ко мне голову.

– Я не буду смотреть на тебя. – На ощупь Куара проверил все баночки и нашёл угол одеяла. – И ты, Каролина, не смотри.

Я зажмурилась. Одеяло, взлетев, исчезло. И правда, на мне не было одежды – кожу окутал жар очага. Послышался всплеск воды, скрежет и тихий шорох. На бедро легло что-то тёплое – я дёрнулась, но Куара удержал; быстрыми точными движениями он раскладывал по моему телу смоченные в тёплой воде и пропитанные мазью кусочки ткани. Он поднимал мои руки и обматывал их повязками, от запястья до вывихнутого плеча. На шею и грудь лёг слой густого, вязкого бальзама с запахом сушёных трав и камфорного масла, ободранным коленям досталось что-то жгучее.

– Я не смотрю, – напомнил Куара, и холодный клочок ткани коснулся промежности. Сквозь сомкнутые веки, возможно, из-за крепкой мази, потекли слёзы. – Вот и всё. К утру лучше станет.

Сверху вновь опустилось тяжёлое одеяло.

– Куара…

– Нет, молчи. Спи теперь. Спи.

Я не уснула. Снаружи текло время, а я застыла в нём замотанной куколкой. Бабочка больше не расправит крылья – даже та, самая чёрная в мире. Как там её… Шандриан. А может, всё-таки, самый чёрный цвет у глаз Айвора? Нет… о нём нельзя.