Каролина

Наш лес живился не от воды и солнца. Его питал Разлом – бездонная и безводная река с множеством извилистых притоков, один из которых, самый длинный, тянулся к самым стенам Нуррингора. Смятая земля вокруг складывалась холмами, холмы разъедали пещеры, а в пещерах, прячась даже от тусклого света, обитали межи. Межи… водились в нашем лесу вместо зайцев.

Я завернулась в плащ и поспешила за господином Сонтьери, которого встретивший нас вестник передал дежурному нуррингорскому псу. Под стать вестникам безразличный, отмеченный следами тяжёлого похмелья, тот повёл арестованного между сухими стволами.

– Зачем вы, Каролина? – шепнул мне архивариус.

Я быстро сжала и вновь отпустила его руку. Пёс, видно, принял нас за влюблённую пару и закатил глаза, а после полез в нагрудный карман.

– Имя? – он выудил мокрую смятую бумагу.

– Рико Сонтьери, – ответил архивариус без запинки.

– Сон… Сон или Зон? Хм… – пёс водил пальцем по списку – от верха страницы до последней строчки и обратно. – Нет тут такого.

Моё сердце проделало очередное сальто. Я вгляделась в лицо архивариуса, но на нём не дрогнул ни один мускул.

Пока конвоир на ходу изучал список, вырубленная дорожка вывела нас к лагерю у самого высокого холма. Лишённый всякой поросли кроме стволов, он походил на плешивый, покрытый отдельными жёсткими волосками череп. Слепой. Глухой. Только рот зиял огромной пещерой. Напротив неё мы и остановились.

Пёс пристегнул арестованного к вбитому в пень железному кольцу и, велев ждать, скрылся. А мы вместе опустились на гладкий сруб.

Чего ещё никогда не было в Чёрном лесу, так это ветра. Ветер означает воздух и жизнь, а тут всё замерло. Не шевелились длинные белоснежные волосы вестников, не раздувался полотняный полог большой палатки в центре прогалины. Сказанные слова, не подхваченные ветром, доносились до собеседника с опозданием.

– Простите? – я не расслышала последний вопрос.

– Говорю, живописное место для пикника, не находите? – повторил господин Сонтьери.

– Соглашусь с вами. Что правда, немного пугает чернота – из пещеры и в глазах вестников. И то, и другое… смотрит на нас, будто затягивает.

– А мне, признаюсь, мешает телега с трупами вон за тем деревом.

– Чем же она мешает вам, господин архивариус?

– Не могу избавиться от чувства зависти, представляя их уже замершие и позабывшие, как чувствовать, сердца… Но поглядите! Сегодня Боги слушают, благоволят мне.

К накрытой мешковиной телеге подошла женщина. Её спускающиеся до самой поясницы белые волосы были заплетены в толстые косы, сквозь грубые латы проступали женственный рельеф, но в остальном она мало отличалась от мужчин-вестников. Черты были похожи на скалу, которую напрасно шлифуют ветра и волны, – ничем не сгладить их резкость. Стылая земля продавливалась под её сапогами, а гружёная телега, стоило женщине толкнуть её своими мускулистыми руками, легко тронулась с места. Они растворились в пещере.

Я заметила, что не дышу. Плечо архивариуса рядом с моим ощущалось каменным. Время, какое-то время промчалось крылатым конём или же проползло улиткой, не знаю… Силуэт вестницы проступил из темноты. Перебросив через плечо отрез мешковины, она – теперь совсем налегке – волочила за собой пустую телегу.

– Знаете, какая самая тяжёлая работа в Нуррингоре? – заговорил господин Сонтьери.

Я мотнула головой.

– Не спускаться в Разлом с кирками. Не стоять у раскалённой печи и, дыша ядовитыми испарениями, выжимать кровь земли. Нет… Всем этим могут заниматься заключённые. Но тела после межей, обескровленные и выпотрошенные, способны хоронить только вестники. Наверное, для этого Боги и создали их, ведь человеческая душа не способна такое вынести. Простите, Каролина. Сам не знаю, зачем рассказываю вам об этом.

Что мне было ответить? «Продолжайте, господин архивариус, ваши истории весьма познавательны»? Почему-то я просто сказала:

– Боги забыли о нас.

Зато о нас не забыл дозорный пёс: он появился из палатки с целым ворохом бумаг.

– Итак, – провозгласил он устало, – я нашёл все подписанные королевским судьёй приказы. Но опять забыл имя, уж извините.

Архивариус посмотрел на меня и многозначительно закатил глаза, мол, «поглядите на этого болвана Каролина, и это ему доверили мою казнь».

– Рико Сонтьери, – терпеливо произнёс он.

Пёс начал просматривать приказы. Он бубнил что-то вполголоса, иногда хмыкал, качал головой и перекладывал верхний лист в конец стопки. Вряд ли, вряд ли моё сердце долго выдержит в таком нестройном ритме. Когда больше половины приказов оказались зажаты между безымянным пальцем и мизинцем пса, внутри меня вступили в яростную борьбу надежда и тошнота. Законы драматургии предписывали нужной бумажке оказаться последней. Или…

– Ну наконец-то! – воскликнул пёс с почти что заразительным облегчением. – Вот, ознакомьтесь.

Он выхватил приказ и по красивой дуге сунул его в лицо архивариусу. Буквы прыгали у меня перед глазами, в расплывающемся тумане получилось различить лишь печать с изображением королевского дворца в Виарте, имя архивариуса и размашистую подпись внизу страницы. Айвор.

– Всё верно, благодарю, – голос осуждённого прозвучал и замер дрожащим камертоном.

Пёс скрутил стопку в рулон и сунул его между пуговицами формы.

– Теперь надо подождать капеллана. Я слыхал, – он злорадно хихикнул, – что его святейшество нынче страдает от несварения.

Ожидание ведь тоже является частью жизни. Мы так и сидели на холодном срубе пня. Когда необратимой поступью по лесу заскользили ранние зимние сумерки, я вспомнила, что завтрак был довольно давно. Мысли о еде показались мне нелепыми. Как и крошки на бороде извозчика: он вынырнул из-за деревьев и сообщил, что пора бы уже ехать дальше. На новость о том, что я пока останусь, извозчик равнодушно пожал плечами, но обещал доставить в сохранности мои вещи.

Доберусь пешком. Совсем недалеко за кромкой леса – выше самых старых деревьев – чернели сторожевые башни Нуррингора. Не заблужусь. И не так уж холодно – чувствуется, что скоро весна. Главное, не доставать из карманов плаща окоченевшие пальцы.

Небо потемнело ещё на тон, удлинились тени, заклубилась, уплотнилась в пещере темнота. Неведомая сила заставила меня подняться и сделать шаг вперёд, а через мгновение под каменистым сводом зажглись два глаза. Белые, слепые, они точно смотрели прямо на меня.

Меж медленно выступал из пустоты. Обрели форму его выпирающие, обтянутые рваной кожей рёбра, болезненно вывернутые суставы. Меж не мог меня видеть, но он меня чуял. Изогнутые когти жадно скребли воздух. Его вытянутая челюсть казалась сломанной, кривые острые зубы не клацали, а тёрлись друг о друга, скрежетали… из глотки раздавался почти что птичий клёкот. О да, меж чуял меня, ненавидел меня, неистово желал погрузить когти в мою плоть. Он тянул непропорционально длинную, свисающую до самой земли руку, увенчанная обломанными рогами макушка царапнула арку пещеры, ещё шаг… и тут меж пронзительно закричал. День ещё не закончился. Тусклые сумерки прогнали тварь обратно в её нору. Потухли белые глаза, и чернота вновь стала непроглядной.