Каролина

К моему приезду вымыли пол: в ореоле свечи деревянные доски поблёскивали остатками влаги. А в углу кровати лежало свёрнутым дополнительное одеяло. И хотя стены дышали холодом, от заботы кого-то незнакомого мне стало теплее.

Постель манила улечься поверх покрывала прямо в плаще и ботинках, но за дверью ждал стражник. Он провёл меня сюда из восточной башни и любезно предоставил несколько минут, чтобы «освежиться, или что вам женщинам там ещё нужно». Я с утра ничего не ела и не пила, поэтому и нужд никаких не испытывала. Наверное… трудно понять, когда внутри всё сжимается.

– И штуки свои лекарские захвати, после господина Диддерио нужно будет раненого подлатать, – с широким зевком велел стражник, передавая мне ключ.

– Может, сначала мы наведаемся к раненому, а уж потом к господину Диддерио?

Пёс кивнул почти сразу.

– Можно и так. Комендант всё равно как раз ужинает.

Интересно, сколько свечей у коменданта. А сколько у королевского судьи? Хотя этот, наверное, без света обходится: в кромешной тьме своего огромного кабинета – не глядя на имена осуждённых – визирует подписью их казнь.

Зачем думать о нём? Я тряхнула головой. Переждав стучащую боль в висках, я подхватила сумку с лекарскими штуками (мои вещи уже доставили и сложили у стены) и вышла.

Вместе со стражником мы молча двинулись по узкому коридору. Было безлюдно и тихо, камень поглощал всякие проявления жизни. С двух сторон на меня смотрели замочные скважины запертых дверей. Дорогу освещало застывшее пламя факелов, железные держатели для которых были выполнены в форме длинных, увенчанных когтями пальцев межей.

– Здесь всегда так тихо? – спросила я. – Всё же тюрьма, а не кладбище.

Мой провожатый усмехнулся, видно, сравнение его позабавило.

– Мы просто далеко от допросной, – он усмехнулся снова, теперь уже собственной шутке. – На этом уровне работники живут – вот как ты, новая целительница, а за северной башней одиночные камеры. Тут по ночам спят. Этажом выше кухня и столовая для нас, там утром посуда забренчит. Ещё выше – спальни коменданта и капитанов высшего ранга, ну и арсенал – под ключ, естественно.

А пока мы нырнули в боковой проём и по крутой винтовой лестнице отправились вниз. Миновали первый этаж, спустились на цокольный. Я жаловалась на тишину? Глупая! К ритмичному соло тяжёлых сапог добавился нестройный аккомпанемент: где-то лязгнула цепь, откуда-то эхом пронёсся по коридору тихий стон, и как же нелепо он звучал между раскатами смеха.

Пёс один за другим открывал замки и отодвигал двери, которые делили тюремные коридоры на отсеки; наблюдая за ключом в его пальцах, я заметила, как дрожат мои. Здесь, внизу, на нас глазели с двух сторон не пустые замочные скважины, а квадратики темноты, расчерченные стальными прутьями.

Если Нуррингор похож на колодец, то его обитатели, выходит, замурованы в стены.

Дозорные на постах лениво кивали нам. Один – как из той веселящейся компании, которая скрашивала монотонность службы карточной игрой, – задержал на мне взгляд, сощурился. Когда я, пройдя мимо, обернулась, он всё ещё смотрел на меня. Что ж, Куара предупреждал, что в месте, где мало света и женщин, внимание привлекают даже самые невзрачные.

– Не самое удачное место для лазарета, мне кажется, – пробормотала я, прибавив шагу. Больным нужен свет. Всем – проклятье! – абсолютно всем нужен свет.

– Мы не в лазарет направляемся, – сказал провожатый, – а к яме. Собственно, вот, пришли.

Снова решётка преградила путь, только эта находилась в полу. Без замка, сама по себе тяжёлая, она поднималась с помощью крюка на цепи и лебёдки. Минута ржавого скрипа и натужного пыхтения, и передо мной разверзлась непроглядная дыра.

– Мне… туда? – Я отступила. Отныне и на всю оставшуюся жизнь любая темнота будет представляться мне заполненной когтями, зубами и кровавыми ошмётками раздираемой плоти.

Пёс устало закатил глаза.

– Ох, можно я не пойду за лестницей? Тут невысоко. – Одной рукой он вцепился в крюк, а другую протянул мне. – Давай, целительница, я сначала тебя спущу, а после подам свечу и сумку.

Мне хотелось столкнуть его и убежать. Не в свою комнату, а прочь из Нуррингора – обратно в Рид, к Куаре… слушать очаг и пить обжигающий мятный отвар.

Мыслями я была уже далеко, а тело, будто бы не моё, осталось здесь. И рука, которую я вложила в раскрытую ладонь пса, казалась чужой и нечувствительной к прикосновениям. Он перехватил удобнее. А мне осталось сделать шаг.

– Тут невысоко, – повторил пёс, прижавшись локтем к моему локтю. Он держал уверенно, смотрел ободряюще – лишь бы не идти за лестницей.

Я не хочу, не хочу… Но вот пол под ногами исчез, юбка взметнулась – две секунды медленного полёта, и каблуки ударились о каменные плиты. Пальцы, тоже окаменевшие, с трудом разжались. Правда, невысоко… Макушкой я почти доставала до края ямы.

Пёс передал в мои протянутые руки свечу с сумкой и зыркнул в сторону ближайшего дозорного поста.

– Мм… Позовёшь потом, ладно? – не дожидаясь ответа, он поспешил присоединиться к карточной игре.

Стало тихо. И в тишине, совсем рядом, я услышала чьё-то дыхание. Быстро моргая, я покрутилась. Яма оказалась неглубокой и узкой. Колодец в колодце, могила в могиле… Но не для тебя, мой первый пациент в мой первый день. И не сегодня – сегодня я уже видела смерть.

На соломенном тюфяке у стены лицом вниз спал мужчина. Его спина мерно вздымалась; огонёк свечи и шуршание не потревожили его сон, как не мешало пятно крови – расползшееся по тюремной робе и засохшее корочкой.

«Не думай о человеке, – наставляла меня Куара перед отъездом, – не прислушивайся к его страданиям. Существует только болезнь, ничтожно маленькая, вот её и лечи. Впустишь в душу и разделишь чужую боль – пропадёшь».

Я опустилась на колени. Стряхнула дрожь и раскрыла сумку.

Существует только болезнь. А у меня есть лекарство. Я развернула перед собой отрез чистого полотна и разложила на нём кусочки ткани разных размеров, маленькие ножницы и два пузырька со спиртовой настойкой. Из одного плеснула на ладони – тут же защипали мелкие царапины и заусеницы. Во втором хранилась иголка.