Каролина

– Нет, я твой учитель. Куара меня зовут. Я вроде бы как колдун, учу тебя целительству и прочим премудростям. – Мужчина коротко улыбнулся. – Поспи ещё немного, Каролина, наберись сил.

– А вы?

– А я буду собирать вещи. С рассветом мы с тобой уезжаем.

Глава 2.1 – Нуррингор Палач

Чёрная повозка подпрыгивала на мёрзлом грунте. Наскакивая на корни деревьев, которые паутиной заволокли и без того труднопроходимые дороги, колёса жалобно скрипели. К тряске я привыкла. Мелькающие за ржавой решёткой тени уже почти не пугали.

– Подъезжаем к Разлому! – крикнули снаружи.

– Стало быть, моя остановка.

Я невольно вздрогнула. Всю дорогу, без малого шесть часов от самого Рида, мой попутчик молча сидел в углу повозки, отвернувшись. Под покровом темноты ночной, а потом – мёртвых крон Чёрного леса, я и не пыталась его разглядывать, поэтому кандалы заметила только сейчас. Грубые браслеты странно смотрелись поверх манжетов белой рубашки. В зыбкой рассветной серости, которая пробивалась снаружи, я рассмотрела и пряжки на туфлях, и изящные пуговицы камзола, и мимолётно сверкнувшую белозубую улыбку.

– Я испугал вас? – Мужчина чуть склонил голову. – Простите. Меня предупредили, что в Риде придётся разделить эту, кхм, клетку на колёсах с пассажиркой. Велели не глазеть и не донимать разговорами, вот я и молчал. А в конце пути вот… не сдержался.

– В вас нет ничего пугающего, господин…

– Сонтьери, Рико Сонтьери. Я служил архивариусом в королевской библиотеке Виарта.

Вот, откуда такая аккуратность. Человек, имеющий дело с хрупкими древними свитками, привыкает соблюдать её во всём. Перед тем, как защёлкнулись кандалы, господин Сонтьери не поленился выбрать опрятный костюм, начистить обувь и причесаться. Он, разве что, побриться не успел: подбородок и щёки покрывал слой двухдневной щетины.

– А вы? – попутчик снова нарушил молчание.

– Меня зовут Каролина, – ответила я заученно. – Мы с учителем жили в Риде – он целитель, колдун.

– Колдовство ведь не запретили пока?

Тут повозка наехала на особенно большой камень, и мы вместе подпрыгнули на своих местах. Короткий смешок хором развеял остатки неловкости.

– Пока колдуны не рисуют символы Фэй и не воображают себя чародеями, никто не запрещает им варить свои зелья. Нет-нет, я здесь вроде как по своей воле. – Я показала ему не скованные цепью запястья. – Услышала, что в Нуррингоре нужен лекарь, вот и…

Господин Сонтьери тактично удержался от недоумённых возгласов. В отличие от Куары. Когда я сообщила ему о намерении отправиться в Нуррингор, он сначала запустил в стену тарелку, потом кричал, потом много часов делал вид, что меня не существует. А после заявил вдруг, что благословляет, по-отечески расцеловал в обе щеки и с невиданным рвением принялся собирать меня в дорогу.

– Видите ли, господин Сонтьери, – решила пояснить я. – Я совсем не помню своей жизни до нашего с учителем переезда в Рид. В конце осени это было.

– Так вы всего три месяца на свете живёте? – улыбнулся он.

– Получается, что так… Меня не тяготят воспоминания, повезло. Но гнетёт пустота. Вот я и откликнулась на первый зов, который услышала. Полагаете, это неразумно?

Архивариус вздохнул, подбирая ответ.

– Мне ли рассуждать о выборе, Каролина? Не сложно догадаться, что я сам, – он продемонстрировал закованные в цепи руки, – мечтал бы очутиться где-нибудь в другом месте.

За что его? Быть может, в тайных и тёмных закоулках архива господин Сонтьери хранил мидфордские книги. Или даже сам читал их – читал и другим рассказывал. Вдруг он ненароком начал размышлять вслух о древних сказаниях? О том, что тысячу лет назад Разлом появился из-за частых междоусобных войн. О том, что приплывшие с большой земли короли-открыватели Мидфорд Мудрый и Рокнур Отважный были родными братьями – разделив полуостров на два равных королевства, они поклялись сохранить на нём мир. О том, что нарушивший клятву…

Это, конечно, измена – одно из тяжких. И всё же вряд ли из-за таких преступлений наша повозка на пути в Нуррингор свернула бы с главной дороги в Чёрный лес. Господин Сонтьери должен был оступиться серьёзнее. Готовил покушение на приближённую особу? Подначивал единомышленников к восстанию? Или просто из ревности задушил жену подушкой. В жизни всякое случалось. Раз мой попутчик молчал, я расспрашивать не стала.

Повозка, качнувшись в последний раз, остановилась.

– Недавно, – заговорил господин Сонтьери буднично, – я читал переписку двух давно почивших философов. Они спорили о времени – о том, кроме всего прочего, как время течёт для осуждённого на смерть. Учёный из Кануана считал, что оно мчится с попутным ветром необратимости. Его оппонент из Мидфордии – что ползёт улиткой: ведь если конец неизбежен, он равен вожделенному избавлению. Забавно, что пока шло последнее письмо, кануанца осудили за ересь и приговорили к казни через отсечение головы. В его тюремной камере не нашлось ни бумаги, ни чернил, и никто так и не узнал последних мыслей учёного… А вы как думаете, Каролина?

Снаружи слышались шаги, и мне пришлось отвечать сразу.

– Я думаю, человек может умереть гораздо раньше, чем его отрубленная голова покатится по помосту или вытечет последняя капля крови. Смерть наступает тогда, когда душа позвала и приняла её. После этого время – пусть хоть сто лет пройдёт, – не имеет значения. Вы… вы ещё живы, господин Сонтьери?

Он кивнул и улыбнулся. А потом почему-то спросил:

– А вы?

Щёлкнул замок, проскрежетал засов, и дверь приоткрылась, впустив сгусток морозного воздуха.

– Трупы или казнь? – послышался негромкий низкий голос.

– Казнь, – ответил ему другой, дрожащий. Я узнала одного из псов, что сопровождали нас от самого Рида, самого молодого и к должности пока не привыкшего.

Скрипнув ржавыми петлями, дверь тюрьмы на колёсах широко распахнулась, и в тёмном проёме появилась массивная фигура в многослойных кожаных доспехах. Вестник скользнул по мне взглядом чёрных глаз и остановился на закованных в цепи руках архивариуса.

Господин Сонтьери встал со своей скамьи и пригнулся. Он хотел кивнуть мне на прощание, может, сказать что-нибудь, но передумал и безмолвно шагнул наружу. Сердце стукнулось о рёбра. Я вжалась спиной в стену повозки – только для того, чтобы оттолкнуться от неё и отправиться следом.

Вестник преградил мне путь. Боги, он был выше меня на три головы, а за разворотом плеч скрылся весь остальной мир.

– Тоже приговорённая? – спросил он, безучастно посмотрев на мои запястья.

– Нет, я… – я сглотнула, – воздухом подышать.

Трое сторожевых псов с извозчиком как раз доставали из сумки лепёшки и флягу с вином. Против небольшой задержки они, очевидно, не возражали. А вестник отошёл в сторону, и передо мной открылась обычная для Чёрного леса прогалина.

Остались ли на свете другие леса? Может, в краях, не забытых Богами, они были сотканы из лучей и густых запахов, а не из мглистых теней, как у нас. Где-то – сквозь кроны деревьев – в ручьях отражалось синее небо, в траве копошились разноцветные жуки, а вдоль берега прыгали зайцы.

Чёрный лес в любое время года был зимним лесом. Земля всегда оставалась твёрдой и голой. Мёртвые деревья, никогда не слыхавшие шелеста, щебета, стука дятла, продолжали расти вверх и вширь; острые голые ветви протыкали небо – серое днём, беззвёздное ночью.