ЛЮБЛЮ

что вы немец. Хорошо, что вы такой, какой есть. И ещё. Обязательно

должна рассказать вам о том, что у меня было со Степаном, ну, то

– 287 –

есть, что у меня ничего с ним не было. Степан, вы помните, я говори-

ла, что он подставил ножку мне в детстве и только недавно извинился.

Вы это помните. Конечно, помните. И я это его извинение запомню на

всю жизнь потому, что оно в моей жизни сделало переворот. Сознание

перевернуло. Ведь я, накануне этого его признания, обидела на Арба-

те юношу, походя. Он продавал свои стихи и поверх его самодельных

книжек, было написано: «стихи с автографом поэта». Я спросила:

«Действительно, считаете себя поэтом?». Он смутился, стал что-то

объяснять, я пошла своей дорогой. Понимаете, Карл, я не имела права

у него об этом так спрашивать, не имела права обижать. И поняла я

это всё только после принесённых мне Степаном извинений. Как же

так? – Думала я. – Я хорошо помню, как в детстве играли в парик-

махера и он так меня подстриг, что пришлось потом стричься наголо и

ходить среди лета в шапке. Я стеснялась лысой головы. Думаю, изви-

нился бы лучше за это, а он просит простить за то, за что мне и про-

щать его неловко. Так как, несмотря на то, что по его уверениям я

сильно расшиблась, разбила лоб, громко плакала – ровным счётом ни-

чегошеньки из этого не помню. Ну, то есть, мне этого было не надо,

извинения его. Всегда думала, что извиняются для того, чтобы потер-

певшей стороне не так больно было, а тут, оказывается, что-то совер-

шенно другое. И вот тогда в голове моей произошёл переворот. Ока-

зывается, поняла я, люди извиняются ещё и затем, чтобы как-то себя

самого постараться очистить от зла, когда-либо содеянного, кому-

либо причинённого. Ведь так оно и есть. Сделаешь ты кому-нибудь

зло, и оно висит на твоей душе камнем, спать не даёт, кажется, что

прилипло на веки вечные. Я тут же вспомнила арбатского юношу, по-

бежала к нему и извинилась за свой вопрос. Он так же краснел, как и в

прошлый раз, бормотал себе под нос что-то невнятное, говорил, что

меня не помнит, но на листке уже было написано совсем другое. Было

написано: «Продаются стихи с автографом автора». В конце концов,

он меня простил, и я осталась довольна. Какое это, оказывается, на-

слаждение – быть прощённой! Я поняла великую истину, что жить на

белом свете легко, если ты никому не делаешь зла, а если невольно и

делаешь, то надо не бояться в этом сознаваться, и искренне просить

прощения. Знаете, Карл, я раньше не могла понять, почему люди му-

чаются, а тут, вдруг, поняла. Они переступили запретную моральную

– 288 –

черту, и мир им видится перевёрнутым. Не способны они понять что

хорошо, а что плохо, белое там видится чёрным, а чёрное белым. Пе-

репутали понятия о добре и зле, и не знают, за что извиняться, за что

просить прощения. А непрощённое зло между тем накапливается, об-

лепляет душу со всех сторон и с таким грузом, конечно, не до полёта,

не до веселья. И тогда эти люди говорят, что жить тяжело, что жизнь –

каторга. А ведь это не так. Правда? Я поблагодарила Степана за его

запоздалое, но такое нужное, как оказалось, для меня извинение и мы

стали встречаться, ходить в театр, в кино, гулять по набережным. Он

приходил ко мне на премьеру. Подарил такой букет, какого никто из

актрис никогда и в глаза не видел. Так завязались между нами довери-

тельные отношения. Но, чтобы вы сразу поняли, что это были за от-

ношения, вам надо знать, во-первых, то, что он до сих пор не разведён

с женой, до сих пор её любит и просто не знает, как вернуться к ней.

А, во-вторых, то, что отношения у нас были сугубо дружеские. Он

был тогда сама осторожность, сама предупредительность. Всем своим

видом говорил: «Я ни на что не претендую, ни на что не рассчитываю,

только не гони». Существовал между нами негласный договор: быть

рядом, пока это не связывает одного или другого. Понимаете, он не

столько ухаживал за мной, сколько просто ходил. Видимо, просто ну-

ждался в том, чтобы рядом с ним был человек, живая душа. И я до-

пускала эти прогулки и принимала цветы, потому что казалось – отго-

ни я его тогда, и он сделает с собой что-то ужасное. Допускала, пото-

му что границ дозволенного он не переступал. Да. Так всё это было,

но кончилось после того случая, который произошёл в день поминок

моего дяди, Петра Петровича. Не стану рассказывать подробности.

Просто случилось то, после чего совместные прогулки стали невоз-

можны. Вы помните звонок, тот, телефонный? Звонила подруга, Ван-

да, она среди прочего сообщила, что ничего между ними не было. Она

не понимала, что меня от неё отвратил не сам факт измены или не из-

мены, а то, как они оба со мной обошлись. С прохожим так не обхо-

дятся, не должны обходиться, а они со мной так поступили. И кто по-

ступил? Лучшая подруга и человек, которого я к себе допустила, по-

зволила быть рядом. Человек, которого тоже считала другом. Ну, ска-

жите, Карл, должны же быть у людей какие-то элементарные обяза-

тельства перед другими? Нельзя же плюнуть сегодня человеку в лицо,

– 289 –

а завтра позвонить и сказать походя: «Ты только не подумай, у меня и

в мыслях не было тебя обидеть, я это сделала случайно». Я вам наго-

ворила слишком много, а всего-то навсего хотела сказать о том, что