ЛЮБЛЮ

чать, так подряд раз четыреста. Он его с херсонскими братьями заре-

зал и съел. Вся квартира в перьях была.

Вдруг Костя рассказывать перестал, вздрогнул. У самой его

двери, подобно замерзающему, голодному волку, кто-то протяжно за-

выл. Это было неожиданно и в то же время так кстати, что Фёдор рас-

смеялся. Ему показалось, что воет тот самый, откровенно подслуши-

вающий Митрич. Косте, однако, было не до смеха.

– Это собака, – сказал он. – Думает, что здесь её хозяин.

Костя встал и подошёл к двери. Открыв дверь, он не удержал

пса и тот, ворвавшись в комнату, подбежал к Фёдору. Глядя на то, как

– 327 –

пёс лижет руки его гостю, а тот гладит его и треплет по холке, Жан-

киль сказал:

– За собакой смотреть надо, гулять с ней, а он бросил её, неде-

лями на улицу не выводит. Зачем животину заводить, если собира-

ешься только мучить? Ну что, псина, видишь – нет твоего хозяина.

Иди, выходи, давай, и не вой!

Взяв собаку двумя руками за холку, он вывел её из комнаты и,

сопроводив на кухню, запер там.

– Не закрывайте, – сказал Косте Фёдор, имея в виду комнатную

дверь. – Я сейчас приду.

– Подождите, – остановил его Жанкиль и, достав со шкафа де-

ревянный круг с вырезом, поинтересовался, – не понадобится?

– Нет. Не пригодится, – с улыбкой ответил Фёдор и пояснил. –

После собаки руки помыть. И зачем вы держите этот круг на шкафу? –

спросил он у показывающего ему дорогу Константина.

– Зачем? – Переспросил Жанкиль и вместо ответа открыл

дверь в ванную комнату, которая была совмещена с туалетом, и

включил свет.

Картина, представшая взору Фёдора, ошеломила его своей гран-

диозностью и широтою размаха. Стены, от пола до потолка, сам пото-

лок, до которого было три с половиной метра, не говоря уже о ванне

и унитазе – всё было каким-то самобытным художником-самородком,

правой, а может, левой его кистью, на совесть вымазано калом. Ми-

риады мух, различной величины, летали в этом живописном про-

странстве и гудели, как пчёлы в момент роения. Увидев подобную

картину, Фёдор отказался даже войти в это помещение.

Вернувшись в комнату, он узнал, что авторское право и собст-

венно сама роспись принадлежат кистям Митрича.

– Сказали бы ему. Что он безобразничает? – Только и смог про-

изнести Фёдор, чувствуя себя неловко.

– Он только этого и ждёт, – как-то отрешённо произнёс Жан-

киль. – Я обращал его внимание на содеянное. Смеётся в ответ. Гово-

рит: ишь, чистюля, какой.

Покручинившись ещё некоторое время на этот счёт, сходив на

кухню и отхлебнув немного из невидимой для Фёдора бутылки, Кос-

тя, вдруг предложил рассказ о своей любви.

– 328 –

– Я не Черногуз. И без этого могу обойтись, – сказал Фёдор, с

лёгкой иронией в голосе.

– Не обижайте. Хочу рассказать о той, которая есть или, скажем,

должна быть в жизни каждого. Хочу поведать о чистом, неземном

чувстве, одно воспоминание о котором так жжёт сердце, что невоз-

можно терпеть и слёзы текут как у ребёнка, которому сделали больно.

– Как вы красочно…

– Да. Красиво. А иначе о ней и нельзя. Это единственная свет-

лая полосочка в беспросветной жизни моей. Утренняя росиночка.

Песня! Из хорошего дома. Ой, как была хороша! Заметил-то я её за-

долго до того, как познакомился с ней. Один раз видел, как в автобус

вошла с сопровожатым. Потом как-то в метро. Мелькнула и уехала.

Видел ещё раз стоящей на остановке, когда сам в такси мимо проез-

жал. И всегда, хоть она потом и отпиралась, но я-то не слепой, всегда

она замечала меня. И вот, осенью, в начале ноября, утром... А вы по-

пробуйте, представьте себе такое утро. Два дня и две ночи лил

дождь, температура плюсовая, листьев ни на ветвях, ни на земле дав-

но нет, все убраны. Туман. Голые ветви в тумане, под ногами чёрны-

ми зеркалами лужи. Фонари горят, потому что в ноябре по утрам

темно. Тишина и редко в этом сказочном безмолвии каркает ворон.

И вот - Она! Представьте, из тумана выходит прямо на меня.

В дамской, необыкновенной шляпке с сеточкой на лице. В длинном

платье, почти до пят и шикарном пальто. Графиня! Настоящая гра-

финя! Вот, как тогда увидел её, такую неземную, так сразу и понял,

что это мой единственный и последний шанс. Та, удобная во всех

отношениях минута, в которую только и возможно подойти к ней.

Помню, что с особенной ясностью понял, – что или теперь, или ни-

когда. И решился. Представьте, преградил ей дорогу. Ну, разумеет-

ся, не как бандит, расставив руки. Я постарался это сделать так, что-

бы не напугать. Она шла медленно, остановилась и смотрит на меня.

Глаза большие, блестят из-под сеточки. Ах, память, что ты с нами

делаешь, лучше б и не вспоминать. Дорогу-то я преградил, а сказать

ничего не могу. Стою, как истукан, какое тут говорить, не упасть бы.

Рот раскрыл, а слова где-то далеко, глубоко, не идут. Смотрю на неё

и молчу. Но потом заговорил, вырвалось сердце наружу, и, знаете,

неплохо получилось. Здравствуйте, говорю, разрешите с вами позна-

– 329 –

комиться. Тут, понимаете, вся красота не в словах была, а в том, как

всё сказано. Слова-то что? Слова обыкновенные. Я, представьте, и

сам удивился тому, как я эти слова сказал. Тут словно и не я, а серд-

це само за меня говорило и она, с её тонкой натурой и чуткой душой,