ЛЮБЛЮ

«Какое чудо чудное, какая прелесть дивная! Не зря сравнивают с

красной девицей, а девицу со свежим яблочком. Какой румянец,

аромат! А мы, варвары, как поступаем? Нет бы – рассмотреть красо-

ту, налюбоваться ей, всё скорее покусать норовим да выбросить». И

так он нахваливал яблоко, так передо мной изливал восхищения

свои, что я уже предчувствовать стал, что хорошо всё это не кончит-

ся. Сижу, смотрю на него, а сам про себя думаю – погоди, будешь

ты, милый мой, за своё суесловие наказан. И угадал. Укусил он своё

румяное, ароматное, а оно с мясом. Там червяк оказался толщиной с

палец, мечта перепёлки. Не червяк, а удав. Исплевался он весь, чуть

его бедолагу, не вытошнило. И что ж, думаете, замолчал, сравнения

бросил? Нисколько. О, как тут бедному яблочку досталось! Поганое

сразу стало, отравою сделалось. С виду оно красное, а внутри чёрное.

И девушку стал, в своих сравнениях, уже иначе величать. Так и есть,

говорил, как баба. С виду пригожая, а нутром змея. Смеётесь? Да.

Смешно. Если сидеть здесь с утра до вечера, то насмотришься и на-

слушаешься. Вы уж простите меня, старика, что я на вас накинулся.

Изголодался я по собеседнику, я и знаю, что надоел, да остановиться

не могу, выговориться хочется. С соседями, я вам уже докладывал,

не могу, а со всяким ведь тоже не заговоришь. Редко случается так,

что проходит хороший человек, да ещё такой, который согласиться

глупости слушать. Были бы мы молодыми, впрочем, вы и сейчас мо-

– 320 –

лодой, я хотел сказать: был бы и я молодым. Мы бы с вами взяли бу-

тылочку. Ой, чуть было не забыл – какое грандиозное представление

я здесь видел! Это уж воля ваша, уйти или остаться, но я обязательно

расскажу. Это коротко. Это недолго. Это было как раз после того,

как водку пить запретили, выпустили указ. Вон там, чуть подальше,

где мальчик идёт, взобрался на скамейку с ногами уже зрелых лет

господин и как с трибуны, потрясая в воздухе кулаком, стал говорить

буквально следующее: «Говорят, что любовь к женщине и любовь к

водке – два разных чувства. Но почему тогда эти различные чувства

называются одним и тем же словом – любовь? И если правда то, что

самый высокий смысл жизни заключается в любви, то могу сказать

смело, - я этот смысл постиг. Любовь во мне без границ. Я согласен с

теми проповедниками, которые говорят: «полюби и всё для тебя ста-

нет прекрасным». И если любовь к женщине, в зависимости от воз-

раста и опыта прожитых дней, то возгоралась во мне, то затухала.

Любовь к водке, однажды родившись в душе моей, всегда оставалась

неизменной и с каждым днём становится всё крепче и сильней. Заяв-

ляю это официально. Говорю об этом смело, несмотря на то, что сго-

рание в любви к женщине у вас считается правилом хорошего тона, а

сгорание в любви к водке – страшнейшей болезнью, пороком.

И вообще, я так скажу, сограждане, драгоценные братья и сёстры. Вы

просто завидуете любящим, и то, что взяв власть, добрались теперь

до любящих водку, является самым большим предостережением для

любящих женщин. Закрыв за нами ворота тюрем, лицемерно назван-

ных лечебно-трудовыми профилакториями, общественность, обде-

лённая в любви, накинется на вас. Это не борьба с пьянством, это

борьба с любовью. Тот, кто хоть однажды любил, поймёт и оценит

мою искренность! Идите на баррикады, спасайте любовь, спасайте от

грязных рук!». Так-то.

Достав из портсигара сигарету и закурив её, старичок стал

сильно кашлять.

– Вам не надо бы курить, – сказал Фёдор, с состраданием глядя

на слёзы, выступившие на глазах у старичка.

– Вы правы, – согласился он. – Никогда я курить не любил, но

вот приучили и ничего не могу поделать. Никак не избавлюсь. Дед

меня научил, на войне это было. В окопе мы с ним сидели. Он себе

– 321 –

самокрутку свернул и мне предложил. Закури, говорит, сынок, сейчас

нас бомбить начнут, никого в живых не останется. Ну, я и закурил.

И правду он сказал, как знал. Смотрю, – летят. И так много их летело,

что всё небо стало чёрным от самолётов. Всё небо собой закрыли.

И стали бомбить. Я сразу же сознание потерял, так что до сих пор

толком не знаю, как выжил. Очнулся, лежу весь в земле, засыпало, а

лицо и вся голова – не пойму в чём, в чём-то липком. Я пока в себя не

пришёл, испугался. Думал, ранило в голову, а потом уже сообразил,

что моя голова цела. Это, как оказалось, были мозги того самого деда,

что самокруткой угостил. Ему осколком полголовы снесло. Он как

знал, что умрёт. Нас, новобранцев, двести человек привезли, а после

бомбёжки, только шестеро осталось. Ужасная война была. Страшная.

Поймали, помню, поросёночка, уж как он в той мясорубке уцелел, не

знаю. Окружили, достали ножи, и давай с него мясо кусками резать.

Даже убить его не догадались, с живого куски срезали и в рот. Поро-

сёнок орёт, визжит, никто его не слышит. Лица закопченные, руки в

грязи, одни глаза блестят, и те не человеческие, звериные. Кладут сы-

рое мясо в рот, жуют, а по подбородкам чёрным, по рукам, живая

кровь вместе с салом течёт. Других за это ненавижу, их страшные,

чёрные лица, эти подбородки, по которым течёт сало с кровью, а сам

ем это сало вместе с ними же. Можно сказать, в зеркало на себя смот-

рю, и отражение своё ненавижу. Вот как оно было. Да. Знаете, ничего