ЛЮБЛЮ

и остудили. Потом свадьбы пошли, похороны, Фросе, простите, Ефро-

синьи Герасимовне и вовсе не до палочек стало. Я может быть, некра-

сиво поступаю, рассказывая вам всё это, ведь она ваша родственница,

но поверьте, всё это не сплетни какие-нибудь, всё это правда. Вы же,

наверное, не знаете, так знайте, что если свадьба где, или похороны,

то Ефросинья Герасимовна уже там. Помню, зимой кого-то хоронили,

так она выскочила из своей комнаты вся заспанная, в чём была, как я

вчера к телефону. Спрашивает у брата: «Максимушка, что за музыка,

никак хоронят?». И не умываясь, накинула на себя, как бурку, своё

пальтецо, ноги в валенки и бегом за процессией. А после напьётся и

до дома не дойдёт. Соседи приходят и говорят: «заберите, спит на ле-

стнице». Фёдор с Максимом идут и тащат её. И хоть бы насморк ка-

кой. Тут у нас, на этот счёт давние традиции. С самого детства у меня

в памяти Хавронья, дворничиха, не тем будь помянута, та тоже люби-

ла на лестнице спать. А то как-то пришла Ефросинья Герасимовна вся

в слезах, жаловалась, что прохожий детей угостил леденцами, а ей ле-

– 117 –

денцов не дал, не смотря на то, что они все вместе на одной скамейке

сидели. Плакала и кричала: «Что я, не человек?». Она действительно

порою, как ребёнок, а порою – прямо сатана. Она любит рассказывать,

что работала с семи лет, что двадцать лет отдала заводу, ишача на

штамповке. Про завод я не знаю, но точно знаю, что трудилась она в

Столе заказов, выдавала инвалидам и ветеранам наборы, обманывала,

как могла, пока на этом тёплом месте её не подсидели. Знаю, что ра-

ботала проводницей, возила яйца и лук в Якутию, мастерила к Пасхе и

продавала на кладбище бумажные цветы. А последнюю неделю толь-

ко о том и говорила, что заработала много денег и теперь поедет в

Трускавец, лечить больную печень. Собрала вещи, попрощалась, и

вдруг, появляетесь вы в кресле и Максим с просьбой передать вам от

Ефросиньи Герасимовны слово: «Живи. Поехала лечиться, как выле-

чусь, вернусь». Конечно не моё это дело, но кажется, вы ею жестоко

обмануты. – Галина замолчала и, решив, что действительно наговори-

ла много лишнего, снова перебралась на мундштук. – Ой, а как тут от-

верстие у вас? Как вы сделали? Это же невозможно?

– Я бы показал. Вас дома не было, – спокойно сказал незнако-

мец. – Отверстие это просто. Взял спицу, их тут тоже целый склад,

накалил на газовом огне и прожёг сердцевину. Это прежде всего де-

лается, а потом уже вырезал.

– Понятно. А как вас зовут?

– Меня? – Удивляясь, спросил незнакомец и, смутившись, опус-

тив глаза, взял из кучи хвороста, лежащего на полу, прут и стал осто-

рожно его нарезать.

– Если мой вопрос показался Вам не скромным, – начала было

Галина извинительную речь, но её перебили.

– Карлом меня зовут. Старомодное имя, не правда ли? Карл Эп-

фель. Карл Францевич.

– Нормальное у Вас имя, Карл. Редкое, но зато красивое. И чего

же в нём странного? – И покраснев вдруг до корней волос, Галина

спросила. – А ещё что-нибудь о себе не расскажите?

– Расскажу, – мягко сказал Карл. – Всё, что хотите, расскажу.

И он стал медленно и обстоятельно рассказывать о себе. Галина

узнала, что родители у Карла немцы, что родились они в Казахстане,

но познакомились и сыграли свадьбу в Москве, что отец Карла, зная

– 118 –

шесть языков, вынужден был тридцать лет работать на деревообраба-

тывающем комбинате. Узнала о том, что ходить Карл не может из-за

травмы, полученной в аварии, что из друзей у него – одни только до-

жди, идущие за окном, и что в их квартиру он приехал из-за того, что-

бы не мешать родителям спокойно уехать в Германию.

– Вот, – заканчивая свой рассказ, подытожил Карл. – С родите-

лями ехать не мог, не хотел. Да и они, бедные, разрывались на части.

Душа рвалась в Германию, а оставить меня одного в таком состоянии,

не могли. Вот и нашлась родственница, которая и меня и их устраива-

ла, дядиной жены двоюродная сестра.

– А вы знаете, как она в нашей квартире появилась? – Спросила

Галина и, не дожидаясь ответа, стала рассказывать. – Я знала её,

только как продавщицу бумажных цветов. Да, ещё время от времени

приходила, просила у мамы взаймы. И знаете, без синяка под глазом,

сколько живу, ни разу её не видела, и вы не увидите. Это её униформа.

Она без синяка не ходит. Жила Ефросинья Герасимовна на третьем

этаже. Жила с размахом. Как-то подселили в их квартиру нового

жильца, а жилец до этого с мамой в отдельной квартире жил, комму-

нальных особенностей не знал. Холодильник поставил на кухню, про-

дуктами его набил. Приходит с работы – а тот пуст. Фрося, Ефросинья

Герасимовна, вымела. Он сразу же сообразил, на ошибках учимся. Ей

ни слова не сказал, холодильник занёс в комнату. Но всего не учтёшь,

забылся, пригласил гостей. Осенью дело было. Ели гости, пили, а как

домой собрались уходить, хватились – ни сапог, ни ботинок в коридо-

ре нет. Этого он не вынес, на Фросю накинулся, побил её, но краде-

ную обувь назад всё одно не получил. Не зря же у неё столько друзей-

собутыльников, есть, где скрыть. А с побоями она прямо к Шафтину,

он у нас недалеко живёт, местный участковый. С ним в медэксперти-

зу и в отделение. Написал Шафтин с Фросиных слов заявление на со-

седа и сосед, обворованный, униженный, платил ей деньги, просил,