ЛЮБЛЮ
Шрифт:
«этом кино» зависит. Разойдясь, предложил, для большей сговорчиво-
сти главного лица, взять да и убить одного человека из его окружения.
Последнее, что Фёдор запомнил, перед тем, как отключился, были его
собственные слова – просьба ни в коем случае никого не убивать.
Придя в себя, а точнее, очнувшись после мгновенного, по его
ощущениям забытья, он обнаружил, что находится в кабинете совсем
один, и что все вещи, окружавшие его, изменились, ожили. Весь мир
как-то сразу преобразился. Ощущая страшную
ятную усталость, он себе сознался в том, что всё наблюдаемое им те-
перь выглядит забавно. Он смотрел на те два аквариума, знакомые по
рассказу Степана, в одном из которых плавали гуппи, а в другом –
бычки, на стол с закуской, на окно, на стены и вдруг перед ним поя-
вился, взявшийся неведомо откуда, толстый сиамский кот. Фёдор на-
клонился к коту и хотел его погладить, но на это желание кот отве-
тил ударом лапы и оскалом клыков. Однако от предложенной осет-
рины не отказался и, схватив кусок зубами покрепче, кот скрылся за
креслом. Поднявшись с неправдоподобно мягкого кресла, сидя в ко-
тором, просто утопал, Фёдор понял, что плохо управляем и не ему
– 112 –
теперь бегать за котом. Хотел сесть, но услышав, что где-то очень
близко звучит музыка, отправился в соседнюю комнату, где нашёл
Степана и Черногуза.
Степан сидел за блестящим чёрным роялем и играл на нём, а
Черногуз, стоявший у него за спиной, плакал. Обратив рассеянное
внимание на появившегося Фёдора, не способного даже на месте
твёрдо стоять, Черногуз, смахнув слезу, предложил:
– Может, приляжете?
– Конечно, – поддержал его Степан, переставший играть. – Он
же всю ночь не спал, буквы вырисовывал, а мы и днём не дали. Давай,
Макейчик, прикорни, а я тебя через час разбужу.
Фёдор, не имевший привычки спать, где бы то ни было, кроме
своей постели, неожиданно для себя согласно закивал головой и через
пять минут был Степаном раздет и уложен в широкую, мягкую по-
стель, находившуюся в комнате, следующей за той, в которой стоял
рояль. Для того что бы выйти из неё, необходимо было пройти через
комнату с роялем и кабинет.
*
*
*
В два часа по полудню, как и было условленно, Максим звонил
Ольге. Состоялся следующий разговор:
– Максим? Какой Максим? Постойте, припомню. Ах да, Мак-
сим, вспомнила. Вы тот самый молодой мужчина с мечтательным
взглядом, которого я встретила утром. У вас ведь карие глаза? Пра-
вильно? Слушайте. Вы сможете завтра, в пятницу, в восемь часов ве-
чера, быть на скамейке у Пассажа? Там, через дорогу от здания, есть
замечательные белые скамейки.
– Я не знаю, где находится Пассаж.
А он не в Ленинграде?– Нет. В Ленинграде Эрмитаж, а Пассаж, Петровский Пассаж,
тот как раз в Москве. Хорошо. Кинотеатр «Ударник» знаете?
– Знаю.
– Очень хорошо. Напротив, через автомагистраль, есть фонтан
и площадка. Знаете?
– Знаю.
– 113 –
– И там вокруг фонтана, по краям площадки тоже есть скамейки
и, если не ошибаюсь, они тоже белого цвета. И скажите, в чём вы бу-
дете? Во что будете одеты?
– В джинсы и рубашку вишнёвого цвета.
– Хорошо. Завтра, в пятницу, в двадцать часов, на скамейке у
фонтана напротив «Ударника». Всё правильно? Запомнили?
– Да.
– И дайте телефон вашего друга. Кажется, его зовут Назаром?
– Да. Записывайте.
*
*
*
Федор не знал, что его положили в кровать самого Черногуза.
Спал долго, сладко. Проснувшись, обнаружил, что за окном темно.
Заметив тоненькую полоску электрического света, идущего из комна-
ты, где стоял рояль, тихо встал и подошёл к приоткрытой двери. Он не
открыл и не закрыл дверь, просто стал смотреть в щель, совершенно
не думая о том, прилично это или не очень.
В освещённой комнате, к нему спиной, на мягком табурете си-
дела женщина и смотрелась в зеркало. Ей было лет тридцать, была она
одета в длинное, чёрное платье, усыпанное серебряными блёсками. За
её спиной стоял Черногуз и с любовью расчёсывал её красивые, пыш-
ные, рыжие волосы. В его руке был деревянный гребень с крупными,
редкими зубьями. Черногуз, расчёсывая волосы, говорил, что у него в
молодости глаза тоже были синие, а теперь стали серебряные, как у
ворона, затем, возвращаясь к прежде заданному вопросу, на который
он, судя по всему, не очень хотел отвечать, стал рассказывать:
– Что мне тогда было? Восемнадцать лет. Бедовый был, несло,
всё к тому и шло.
– А как там? – Спросила обладательница роскошных рыжих во-
лос, нисколько не затрудняясь тем, что Корней Кондратьевич не желал
об этом говорить.
– Да, так, Милена, – сердито сказал Черногуз, но тут же, взяв
себя в руки, снова заговорил приветливо. – Нормально. Как в санато-
рии. Такие же люди. Такая же жизнь. Всё, как здесь. Работал на фаб-
рике, делал табуретки. Табуретка в день – норма. Сделал, отдыхай.
– 114 –
– А за что вас?
– За глупость, Милена. За глупость. Человека в компании убили.
Ну, и я пинал его, ударил ногой раза два. За это на десять лет и пошёл.
А тогда ведь как сидели? Не так, как теперь. Сидели и не знали, когда