ЛЮБЛЮ

выпустят. Но я, правда, не досидел. Вместо десяти – отсидел девять

лет и девять месяцев. Так-то вот. Отсидел, поехал в Мариуполь. Де-

сять лет моря не видел, а я ведь вырос на море. Пошёл на базар, купил

«колхозниц» две авоськи, есть у дыни сорт такой, маленькие и слад-

кие. И с этими авоськами на море.

Черногуз замолчал, нижняя челюсть у него задрожала, и он в

голос зарыдал, но, мгновенно перехватив дыхание, пришёл в себя.

– Что вы, не надо, – сказала Милена, испугавшись.

– Не буду, не буду, – успокоил её Черногуз и, продолжая рас-

чёсывать давно уже расчёсанные волосы, снова стал рассказывать. –

На пляже сидят все довольные, загорелые, улыбаются, а я как мерт-

вец – белый как мел, а местами и синий. Постеснялся я тогда даже

раздеться. Брюки снял, носки снял, а рубашку оставил. Так, в трусах

и рубашке, купаться и пошёл. Зашёл в море по колено и захмелел.

Дальше идти не могу. Знаешь, штуки выделывать стал. Стал зачёр-

пывать воду и подбрасывать на воздух. Вода рассыпается брызгами и

так часа три стоял и подбрасывал. Люди смеялись надо мной, но мне

не смешно было. Мне было страшно. Страшно было думать, что вот

так, могут взять живого человека и от моря, на котором он вырос,

спрятать на десять лет.

«А убивать людей в компании было не страшно?» – мысленно

спросил у Черногуза Фёдор. И удивляясь тому, что Корней Кондрать-

евич может говорить без акцента, вернулся в постель. Лёг под одеяло,

собираясь с минуту полежать, но, не заметно для себя, уснул.

*

*

*

Только на следующий день, после неожиданной встречи в ко-

ридоре, Галина нашла в себе силы и постучалась в дверь коммуналь-

ной соседки.

– Да, да. Входите, – услышала она из-за двери мужской голос.

Галя вошла и сразу сказала:

– 115 –

– Я извиняться пришла.

– Извиняться? Ах, вы про то. Я, не обиделся, – сказал незнако-

мец довольно искренно.

– Всё равно извините. Не для вас, для себя прошу, – настаивала

Галина и, опасаясь, что её не поняли, заторопилась с объяснениями. –

У моего старшего брата есть друг, Степан Удовиченко. Когда-то он

жил здесь, этажом выше, мы вместе росли. Так вот он, полгода назад,

извинился за то, что подставил мне в детстве ножку. Я споткнулась об

эту ножку, упала и разбила себе лоб. Представьте, я этого совсем не

помню, а он помнил, жил с этим, и только полгода назад извинился.

Я не помнила, а он извинился, значит это не мне, а ему было нужно.

Вот. А теперь это нужно мне. Честное слово, не знаю, как с языка со-

рвалось. Представьте себя на моём месте, я перепугалась. Простите

меня. Мне очень стыдно.

Сказав последние слова, Галина покраснела и простояла в мол-

чании довольно долго, а так как сидевший в инвалидном кресле забыл

её простить, задумался и тоже молчал, она после продолжительной

паузы снова заговорила:

– А ещё спросить пришла. Вам ничего не нужно? А то уже сутки

прошли. Вы один, Ефросиньи Герасимовны что-то нет, и может вам в

магазине... Мне не трудно и вам заодно покупать. Ой, что это? –

Вскрикнув, спросила Галя, увидев в руках незнакомца длинный рез-

ной мундштук.

– Это для вас, – застенчиво сказал он, протягивая мундштук.

– Это вы слышали, как я с Вандой разговаривала? Ой, какой

красивый! Спасибо. Но я должна кое в чём сознаться. Должна правду

сказать. Тут такое дело. Та девушка, что звонила, её Вандой зовут, она

режиссёр, то есть, будущий режиссёр, я на актрису учусь, а она на ре-

жиссёра. Но, из неё, как мне кажется, если режиссёр и получится, то

очень слабый. И как у всех слабых режиссёров, у неё замах на вели-

ких. Год назад делали с ней отрывок из «Вишнёвого сада» и теперь,

когда я уже успела забыть о своём позоре, отрывок не получился, она

хочет его восстановить и показать. Так что я просто отказаться таким

образом хотела. Мундштук я для отговорки придумала. Пусть, думаю,

ищет. Где такой найдёшь?

– 116 –

Галя повертела мундштук в руках, поднесла его к губам и сде-

лала вид, что затягивается, но тут же отвела руку в сторону и, как бы

оправдываясь, сказала. – Я не курю, вы не подумайте. А, как вы его

сделали? Из чего?

– Тут у Ефросиньи Герасимовны целая гора хвороста, я не знаю,

откуда он и для чего, но думаю, от одной хворостинки большого

ущерба не будет. Взял ореховый прут, из него ножом и вырезал. Нож

у меня на брелке от ключей. Ключей вот нет, а брелок остался. Смеш-

но, не правда ли?
– Сказал незнакомец, с грустью о чём-то подумав.

– Да, действительно смешно. То есть нет, не смешно, – ответила

Галина. – А откуда хворост и для чего, я знаю. Хотите, расскажу? Мой

младший брат, Максим, по-моему, ещё в марте или апреле, сказал

Ефросиньи Герасимовне, что на Птичьем рынке продают обычные па-

лочки, но очень дорого, потому что используют их как жёрдочки для

птиц в клетках. Вот тогда она не поленилась, в лес за город ездила,

кажется, в Раздоры, орешник там резала, вот откуда палочки. Она то-

гда этим горела, спрашивала у Максима, какими по размеру палочки

делать, как кору счищать. Вон, видите, там у неё несколько штук со-

всем готовых есть. Да, тогда она загорелась, но горела не долго. При-

шли её друзья: участковый Коля Шафтин, да жэковский монтёр Лёня