ЛЮБЛЮ

щанной явки к обеду, с самого утра заявилась Лиля. Узнав от Анны,

что муж дома не ночевал, она снова ушла и во второй раз появилась

действительно, как и обещала, только к обеду. Когда Анна, выспав-

шись, вставала с постели.

Лиля торопилась, забежала на минутку и попросила Анну отне-

сти ключ Геннадия ему в институт. Встретившись с мужем утром на

дороге, она устроила ему скандал, в результате которого он отдал ей

свой ключ и сказал, что домой не придёт.

– Он в двадцать шестой, с Вадимом репетирует, – сказала Лиля,

но тут же исправилась. – В тридцать второй!

Взяв ключ, Анна пошла в институт. Найдя тридцать вторую ау-

диторию, она уже хотела постучать в дверь, как из-за двери услышала

знакомые голоса. Но, только это была не репетиция, а самая настоя-

щая жизнь. Вадим ругался с Геннадием.

– А я говорю, ты это сыграть не сможешь! – Орал во всё гор-

ло Вадим.

– Это почему же я не смогу? – Тоже ором спрашивал Геннадий.

– А я говорю, ты это сыграть не сможешь! – Так же остервенело,

как прежде, орал Мазымарь.

– Это почему же я не смогу? – Снова спрашивал Леденцов, на-

ходясь на последней стадии, за которой идут уже сумасшествие, драка

и убийство.

– 215 –

Это было так неожиданно для Анны, и настолько расходилось с

её представлениями об этих воспитанных, добрых людях, что она

стояла у двери и смеялась. А главное, – сколько бы усилий не прила-

гала, не могла заставить себя не смеяться, и продолжалось всё это до-

вольно долго.

Всё это время за дверью звучали, повторяясь в точности, ответ

и вопрос, вопрос и ответ. Смешнее всего было то, что эти крики бы-

ли не игрой, а шли у обоих прямо из сердца. А, главное, состояние

крикунов не переходило в новое качество. Анна ждала после каждо-

го крика развязки, что вот-вот кто-нибудь возьмёт и сломает стул,

бросив его об пол, или выйдет стремительно из аудитории, хлопнув

дверью. Но, ничего этого не происходило, повторялось «не смо-

жешь», и «почему это я не смогу?». И это, оказывается, было смеш-

нее всего на свете.

Не решаясь постучаться, постояв ещё какое-то время у двери,

Анна отошла к окну, у которого стояли два студента. Один из студен-

тов, видимо только что вернувшийся из армии, с удовольствием рас-

сказывал о своей службе:

– А на втором году совсем тоска, – говорил он приятелю. – С

самого утра сидит вся музкоманда, зевает. Как, ворон крови, жмура

ждём. Смотрю, Димон бежит, руками машет. Ура – кричит, есть

жмур! А, я как знал. Как правило, после дождичка, обязательно похо-

роны. Они чем хороши? Отыграешь своё, тебя и покормят на помин-

ках, и пятьдесят грамм за воротник. Ну, и в этот раз поехали, ничего

не подозревая. В Москву поехали из Ленинграда. В Москве генерал

помер. А было неизвестно, будут там стрелки, что бы залп давать. И

поэтому взяли своих, молодых, карабины им выдали. Приехали, всё

чин чином, играем траурный марш. Постой, вру, отставить. Играем

гимн. Точно. Играем Гимн Советского Союза. Кстати, запомни, на

всякий случай, это и для гражданских закон такой. Если нанимаешь

оркестр, то при опускании гроба в могилу музыканты должны играть

гимн. Играем, значит, гимн, солидные дяди и тёти стоят, плачут, гроб

с генералом медленно опускается, и тут молодые, впервые им дали

карабины, по команде стали палить. И вместо чётких, как положено,

залпов, устроили канонаду. Один выстрелит, лезет за гильзой, гильзу

ему надо быстрей подобрать ведь их запугали, не дай Боже хоть одну

– 216 –

не сдашь, а тут снова команда «огонь», он спешит, передёргивает ско-

рее затвор, догоняет. Короче – смех, охота на уток, сорвали похороны.

Все наши повалились от смеха на землю, на ногах остался один бара-

банщик. Он стоит, колотит в свой барабан и гогочет себе во всё горло.

Утерпеть невозможно, прямо в парадках на земле корчились, чуть не

задохнулись. Смех до коликов, до спазмы в горле. Ты только пред-

ставь – суровые, скорбные лица родни, вся эта помпезность, торжест-

венность, порядок, и на их фоне – такие охотники!

– А я в своё время на БАМе служил, – сказал солидный, борода-

тый, тому, что смеялся на похоронах. – Представь себе первый день

службы. Выхожу из палатки, мы там в палатках жили, строят нас.

Смотрю, стоит буквой «П» виселица. Рядом с виселицей узбек свя-

занный, и командир части перед личным составом зачитывает приказ:

«За неуставные взаимоотношения ды-ды, ды-ды, данной мне властью,

рядовой такой-то приговаривается к смертной казни через повеше-

ние». Я так и обалдел. Шёл служить, дорогу строить, а тут – раз, и

сразу делают тебя соучастником убийства. Узбек плачет, лепечет что-

то, клянётся, а ему петлю на шею одевают.

– Не может быть.

– Может. Было.

Тут оба замолчали, закуривая сигареты, которые до этого дер-

жали в руках.

«А может, им дать ключ, что бы передали?», – подумала Анна и

попробовала обратиться к молодым людям, но они были слишком ув-

лечены, что бы её услышать.

Она решила, что лучше всего ей будет посидеть дома, чем пере-

давать ключ таким невнимательным людям и собралась идти, но не-

решённая участь узбека, приговорённого к смертной казни, её не от-

пускала и она задержалась, что бы узнать, чем кончилось дело.

– И что ж, повесили? – Спросил смеявшийся на похоронах, за-

тянувшись, выпуская дым через ноздри.