Потерянная, обретенная

Летом состояние Шанель ухудшилось. Она страдала от непрерывных болей, неестественных даже для тяжело протекавшей беременности. Я заподозрила патологию и стала умолять ее обратиться в хорошую клинику. Но Шанель была упряма и до странности легкомысленна. Она не привыкла болеть. Ей казалось, что боль – это нечто недостойное, что нужно скрывать. Превозмогая свои мучения, она ездила в Довилль и Биарриц, инспектировала свои бутики, встречалась с людьми и даже танцевала. Тогда все танцевали как бесноватые. В ходе войны наметился перелом, союзники поднажали, бодрые американские парни с квадратными челюстями, непрерывно перемалывающими жевательную резинку (такими нам показывали их в хронике), понемногу освобождали территорию многострадальной Франции от захватчиков. Пора тревог миновала. Париж принаряжался, словно бойкая вдовушка, едва дождавшаяся, когда будет прилично снять траур. С новой силой засияли фонари и вывески. В Лоншане опять открылись скачки. Вырвавшиеся из кровавой мясорубки фронтовики, познавшие цену жизни и смерти, с трудом возвращались в мир «штафирок», который имел свои ценности и вдобавок приобрел новые. Инвалиды и калеки, в ожидании положенных пенсий затягивающие пояса до последней дырочки, скрипели зубами, глядя на нуворишей, разбогатевших на финансовых махинациях. Женщины, заменявшие во время войны мужей на их рабочих местах, не желали возвращаться в подчиненное положение. Открывались театры, варьете, синематографы, танцевальные залы. Последние получили невероятную популярность. Молодые люди, неизвестно каким образом избежавшие армейской службы, во фраках, сшитых по последней моде, с матово светящимися жемчужинами в пластронах танцевали танго, низко склоняясь к партнершам, юным девушкам, повзрослевшим за время войны. У дам были напудрены низко обнаженные плечи и спины, ниточки стекляруса, свисавшие с платьев, шелестели и поблескивали. Пахло цветочными и мускусными духами. Между танцующими сновали чернокожие официанты с подносами, разносящие прохладительные напитки, шампанское и только что вошедший в моду коктейль «Сайдкар». В театрах перед спектаклем и в синематографах перед сеансом играли оркестры – неугомонные парижане танцевали и в антрактах. Праздник следовал за праздником, вечеринка за вечеринкой, и все эти веселящиеся люди требовали новых и новых нарядов: вечерних платьев, костюмов для автомобильных поездок, для посещения бегов, для прогулок и пикников. Обыватели хотели присутствовать везде разом, они торопились жить, до умоисступления, до безумия наверстывая упущенное за долгие годы войны. «Мы живы! Живы! Живы!» – казалось, выстукивали по бульварам каблуки гуляющей толпы. Люди радовались тому, что уцелели. Они больше ни за что не хотели быть «пушечным мясом», «массами», «человеческими ресурсами», не желали быть скотом, который можно выгнать как на пастбище, так и на бойню. Все стремились выглядеть необыкновенно, экстравагантно, парижанки осаждали ателье, требуя неожиданных нарядов, ярких тканей, смелых фасонов, крупной броской бижутерии…

Мать буквально сбивалась с ног, и я не смела ее останавливать – разве мы не дали друг другу свободу? И разве после того, как ее оставил Бой, она не имела права почувствовать себя нужной, востребованной?

Разумеется, это плохо кончилось.

Кажется, это был июль. Мы находились в Париже. Ранним утром, когда Шанель обычно спала, я услышала ее голос, который звал меня. Я вошла в ее роскошную спальню и увидела, что мать сидит на кровати и в ужасе рассматривает простыни.

– Кровь, – сказала она, подняв на меня испуганные глаза.

Шанель потеряла ребенка, и ей пришлось перенести неприятное хирургическое вмешательство. Позже, чтобы восстановиться, она решила пройти курс лечения на курорте Урьяж, знаменитом своими целебными водами. Я с ней не поехала, но пообещала навестить ее позже. Когда мы собирали ее чемодан, мать сказала:

– Вороненок, а если… Что, если он приедет? А меня тут не будет?

Я поняла, о ком речь, ей не нужно было называть имя.

– Он не знает адреса, – возразила я.

– О, дорогая! Неужели ты полагаешь, что он не сможет узнать адрес! Он может всё.

Она была права. Артур Кэйпел появился на пороге нашей квартиры на набережной Билли с букетом алых роз. Он улыбался, как кинозвезда, и протянул букет мне. Полагаю, он уже знал, что Шанель тут нет. Вероятно, это за некоторую мзду сообщила ему одна из ведущих мастериц ателье, осведомленная о местопребывании хозяйки.

– Катрин, взгляд просто отдыхает на вас после этой безумной ликующей толпы. Вы все так же скромно одеты и немного бледны. Как же приятно снова видеть ваше серьезное личико!

– Приятно? – язвительно переспросила я. – Сейчас вам станет неприятно. Как вы посмели явиться сюда, сэ-эр, после того, что вы натворили?

– Черт побери, неужели скромница Катрина бранит меня! – притворно ужаснулся Артур, и в его зеленых глазах заплясали веселые огоньки. – А что я такого непростительного натворил?

– Вы дурно поступили с мадмуазель Шанель. Вы обманули ее ожидания.

– Бросьте, Катрин. Габриэль не могла ждать, что я женюсь на ней. У нас никогда не было об этом речи. Не стоит говорить о том, чего вы не понимаете.

– И чего же я не понимаю?

– Мы с ней слишком похожи. Мы выскочки, нувориши, homo novus. Вы понимаете латынь?

– Не беспокойтесь. Но я не понимаю, как латынью можно объяснить подлость.

– Это не подлость, мой маленький воин морали. А практический взгляд на жизнь. Я должен был заключить брак, который позволил бы мне войти в круг английского дворянства, несмотря на то что кровь, текущая в моих жилах, вовсе не голубого, а красного цвета. И Габриэль должна поступить точно так же. Нам необходимо плыть вверх, а не тянуть друг друга на дно, сжав в объятиях.

– Но ваша жена… Вы не любите ее? Тогда это дурно.

– Почему не люблю? Она преисполнена всевозможных достоинств. Исключительно благовоспитанная, серьезная, но не без чувства юмора, настоящая английская аристократка. Обожает охоту и долгие прогулки по вересковым пустошам. Кроме того, Диана хороша собой и твердо намерена подарить мне наследника.

Я задохнулась. Мне хотелось рассказать ему все, бросить обвинение в это красивое смеющееся лицо, чтобы он замолчал, потемнел и затосковал, чтобы у него стали такие же потерянные глаза, как у моей матери, когда та смотрела на окровавленные простыни. Но я понимала, что не имею права лезть в их дела. Поэтому я только сказала:

– Все равно это дурно.

Бой засмеялся. Он вдруг оказался очень близко ко мне, слишком близко. Мои руки потянулись к нему, чтобы оттолкнуть, но вдруг заключили его в объятия. Наши губы сблизились.

– Ты такая хорошенькая, когда злишься, – прошептал Бой. Он наклонился и поцеловал меня.

Впервые я почувствовала на своих губах твердые губы мужчины. В его дыхании ощущался аромат яблок. Разумеется, это был не настоящий поцелуй. Он чмокнул меня, как мог бы чмокнуть пятилетнюю племянницу любимой женщины. И тем не менее у меня подогнулись колени.

– Конечно же, ты не скажешь мне, где Габриэль? – спросил он, когда наше преступное объятие разомкнулось.

– Конечно же, нет, сэ-эр. Даже за тысячу поцелуев.

– Мне нравится, как ты называешь меня «сэр». Но, может, все же поторгуемся, маленькая сквалыга?

Глава 14

Мать вернулась с курорта обновленной, помолодевшей, даже юной. Ее кожа светилась, словно она купалась в молоке, глаза сияли мягким светом. Нетрудно было догадаться, что Бой все же настиг беглянку и вернул обратно в плен своих чар. Не желая терять даже самую малую часть клиентуры, она наняла просторное помещение для ателье – там же, на улице Камбон, только десятью домами ниже. Кроме того, Шанель купила автомобиль, о чем давно мечтала, но не могла себе позволить – во время войны механика было не найти, а водить автомобиль самой ей не позволяло все ухудшавшееся зрение. Теперь у нее было все, о чем она мечтала: механик Рауль, подобострастно распахивающий перед ней дверцы автомобиля, чудовищно разросшийся штат ателье, обожающая клиентура. Денег было столько, что она выкупила дома в Довилле и Биаррице. Наконец, у нее была привязанность Боя и моя преданность… Вот только характер ее не улучшился. Она резко вела себя с подчиненными и не старалась придержать язычок, общаясь с равными.

Как ни странно, ее все любили.

Я все же поговорила с ней о Сорбонне. Шанель посмотрела на меня с нежной насмешкой.

– Вот куда ты метишь, мой Вороненок! Но почему ты так робко заговариваешь со мной? У тебя ведь есть чековая книжка? Не думаю, что твое обучение разорит меня, дружок. Мы теперь богаты!

И я поступила в Сорбонну, сдав экзамены с удивившей меня саму легкостью. Теперь я каждое утро отправлялась на лекции, оседлав свой хорошенький новый велосипед. Книги ехали в проволочной корзинке, весело стрекотала трещотка на колесе. Прохожие оглядывались на меня, и я сама себе нравилась – румяная от осеннего холодка, в темно-синем жакете и синей шляпке. Я снова переехала. Квартира на набережной Билль была слишком велика для одной, кроме того, я так и не смогла привыкнуть к ее черно-лаковому и золотому интерьеру. Теперь я жила на склоне холма Святой Женевьевы, в Латинском квартале. Мне там нравилось – я чувствовала себя среди своих. Маленькие кабачки, стихийные рынки по выходным. Хозяйки и кухарки выходили нечесаные, в стоптанных домашних туфлях, требовательно выбирали зелень, овощи, мясо, живую рыбу, отчаянно торговались. Продавцы, привычно занимавшие свое место, бранились с уличными разносчиками, гнали их, ругали товар, чтобы те не переманивали покупателей.

А по утрам пастух, играя на свирели, гнал по булыжной мостовой стадо коз. Студенты и заспанные девицы легкого поведения выбегали с кружками. Пастух доил козу, становясь на колени прямо на мостовую. Собака следила, чтобы козы не отбивались от стада. Девки умилялись, совали козам пучки травы, сорванные между булыжниками, целовали их в кудрявые лбы. Оделив всех сладким парным молоком, пастух шел дальше, а в воздухе оставался запах деревни.

Иногда мать заезжала за мной прямо на факультет – чаще всего вечером накануне субботы. Мы привязывали мой велосипед к ее «Роллс-Ройсу» и мчались, аж ветер шумел в ушах, за город. Полагаю, с подачи Боя Шанель наняла дом в Рюэль-Мальмезоне. Вилла называлась «Парча». Небольшой дом был окружен старинным парком. На газонах благоухали лилии и розы. Мать завела двух громадных, лютых с виду и добродушных по характеру псов. Я бегала с ними взапуски и учила приносить палочку. На окрестных прудах заливались лягушки. Снова наступала весна, жизнь казалась упоительной. Разве и мои мечты не сбывались на глазах? Разве смела я даже думать обо всем этом в приюте викентианок? Учеба, любимое дело, ни в чем не знать нужды, жить под защитой властной и нежной матери, играть под сенью дерев с веселыми псами и время от времени видеть его, единственного мужчину, который был мне дорог?