Синий дым

5. «Мы шли с тобой по площади Пигали…»

Мы шли с тобой по площади Пигали. Монмартра шум ночной и суета. И в сочетанье смеха и печали — Порок, распутство, скука, нищета. Зашли в кафе. В стекле бокала Зеленоватого абсента муть… А у руки моей тепло дышала Твоя девичья маленькая грудь. И мне казалось — мы идём полями В предутренней, прохладной синеве, И жизнь нам улыбается цветами В росистой, свежей утренней траве.

6. «Может быть, что в суетной и трудной…»

Может быть, что в суетной и трудной Жизни вспомнишь, друг мой, невзначай, Зимний свет, такой скупой и скудный, Шумный город, чужеземный край. И такси по мокрому гудрону Торопливо-осторожный бег. Может быть, скользнув, тебя не тронут Эти дни, как прошлогодний снег? Нет! Мы вместе пронесли с тобою Эту радость наших зимних дней. Расскажи мне, нежностью какою Мне ответить юности твоей? Можно ли любить — совсем простые — Два-три слова, стихших на губах. Эти интонации грудные, Этот тихий свет в твоих глазах! Пусть, я знаю, за такие взоры, За желанье девичье любить, Пусть, я знаю, мне придётся скоро Бесконечной грустью заплатить. Всё равно, ты навсегда со мною — У моих стихов теперь в плену, Потому что нынешней зимою Пережил я лучшую весну.

7. «Всё было и всё забыто…»

Всё было и всё забыто — Ехидные пересуды, И взгляд чужой и несытый, И злобного хлама груды, Всё было и всё забыто… А радость осталась и память, О счастье живая память Трепещет, как жаркое пламя Над нашей судьбой, над нами. И поздние зори в Медоне В лесном непролазном раю. Венчали весенние кроны Прекрасную юность твою. ……………………………… Проходят безумства и страсти И тонут, как утренний дым. И всё-таки, скажешь: а счастье Ведь было! Твоим и моим. 1946–1947, Париж.

«Вот так и жизнь…»

Вот так и жизнь, Суровая, Простая, Лишь озарённая сияньем слов, Как синий дым Восходит ввысь и тает В безмолвии осенних вечеров.

«Трепещут тополя в осенней синеве…»

Трепещут тополя в осенней синеве. И облака — густые хлопья ваты — Медлительно идут, и тенью по траве Сбегают вниз по солнечному скату. Летят над сжатыми полями журавли И в небе крик протяжный и печальный. О чём кричат? — о днях первоначальных, О жизни, о судьбе, о людях, что ушли.

«Во всём, во всём: “мне кажется”, “быть может”…»

Во всём, во всём: «мне кажется, «Быть может», Наш ум беднее нищенской сумы. Вот почему мы с каждым днём всё строже, Всё сдержаннее и грустнее мы. Ничтожна власть людских ключей и мер. Но этот путь — труднейший — слишком горек. Бесспорно — человеческое горе, Любовь бесспорна, И бесспорна смерть.

«“Река времён”… сутулится Державин…»

«Река времён»… сутулится Державин, Седая наклонилась голова. И в пушкинской не потускнеют славе Пронзительные горькие слова. Что в долгой жизни сердце пережило, Всё, что вобрал и слухом и умом, Всё — в восемь строк. И свежие чернила Присыпал тонким золотым песком.

«Вянут цветы. Осыпаются листья…»

Вянут цветы. Осыпаются листья. Но весна возвращается вновь. Только мне не уйти от мысли — Как лениво, почти без смысла Жизнь размотана и любовь. Под чужим, но под милым небом Крест обвит зелёным плющом. Оба мы — «не единым хлебом» По земле той бродили вдвоём. Тосковали всю жизнь по России. Пели песни. А жили совсем как-нибудь. Замыкается круг. И впервые Стало ясно: кончается путь.

Ирине («В эти дни порывисто и скупо…»)

Война безжалостно и властно Их зачеркнула навсегда.

Ю.С.

В эти дни порывисто и скупо Вспоминаю долгие года. …Степь в огне за лошадиным крупом, За кормой кипящая вода. Полетело четырьмя ветрами Трудовое трудное житьё. Над парижскими моими днями Всходит имя строгое твоё. Были горе, горечь и обиды — Каждый день я вспоминаю вновь! Но теперь нам издалёка видно, Что сильней всего была любовь. Помнишь, как смотрели мы с тобою На ночное зарево небес? Помнишь, как шумел над головою И весенний, и осенний лес? Как мы слушали и узнавали Старый колокол на Сен-Сюльпис! Помнишь, в снежной тишине Версаля, Падая, скользил озябший лист? И ещё — недалеко от Шартра Хлеб тяжёлый у дорог пустых. С сыном наперегонки, с азартом Со всех ног пускалась ты. А Нормандия цветы и травы Расстилала, как ковёр, у ног. Сколько было зелени кудрявой! Сколько было яблонь у дорог! Как смуглело тело от загара, Крепнул от ветров и солнца стан. Голубая, быстрая Луара Уводила нас на океан. Всё вершилось радостно и споро. Знойный ветер кожу обжигал… Ведь ещё вчера — леса и горы, Море билось у бретонских скал… Этот воздух странствий и свободы На прекраснейшей из всех планет… Вспоминаю дни, часы и годы, Что сгорают навсегда в войне. 1939.

«Всё по-прежнему: ветер весенний с полей…»

Всё по-прежнему: Ветер весенний с полей, И подснежник сквозь слой прошлогодней листвы, Или ветер солёный у южных морей, Или запах высокой июньской травы. Всё по-прежнему: Поздний осенний закат, Или в небе тугие плывут облака, Или мир отражений уносит река, Или чья-то пронзительной грусти строка… Всё по-прежнему: В небе летят журавли, И идёт человек, И возносит мечту, Ту, что бережно мы чрез века пронесли: Верность, дружбу, любовь, доброту, чистоту. Всё по-прежнему: Звёздного неба восторг И такой же горячий взволнованный спор, О беде и о счастье людской разговор, И таёжная ночь над рекой у огня. Всё по-прежнему! Только не будет меня!

«Может быть, это сон…»

Может быть, это сон. Может быть, это явь. Вижу, как жизнь моя Скатывается под уклон. Сколько изведано бед, Невозвратимых потерь! Где-то волна, как зверь, Слизывает след. А у далёкой реки Так же шумят тополя. Так же, всему вопреки, В солнечной неге земля.

«На простой некрашеной полке…»

На простой некрашеной полке Стоят они рядом: «Historia calamitatum mearum» [19] (И добавим — бессмертной любви) Абеляра, «Исповедь» Руссо И «Житие Аввакума». Почему же лучшим Дарована бездна бедствий, А падали Благополучие?

19

История моих страданий (лат.).

«Был ветер холоден и резок…»

Был ветер холоден и резок. Мы к берегу причалили с тобой. Уж тонкий месяца обрезок Был слабо виден над водой. С тяжёлым шумом набегали Морские волны на песок, И слизывали, и смывали Следы от тонких детских ног. И сосны пели и стонали На дюнах зыбких и крутых, Когда мы солнце провожали У старых мельниц ветряных. От крика чайки запоздалой, Промчавшейся над головой, Ты вздрогнула и засмеялась, И долго слушала прибой. остров Noirmoutier, 1937.