Истина

Онъ пришелъ къ нему на помощь.

— Простите, господинъ инспекторъ: то, о чемъ вы спрашиваете, находится въ катехизис, а катехизисъ не входитъ въ нашу программу; какъ же вы требуете, чтобы мальчикъ отвтилъ на вашъ вопросъ!

Этого и ждалъ, вроятно, Морезенъ, потому что сразу высказалъ свое негодованіе.

— Увольте меня отъ своихъ указаній, господинъ учитель, — сказалъ онъ. — Я самъ прекрасно знаю, что я длаю, и считаю такую школу, гд ребенокъ не можетъ отвтить даже въ общихъ выраженіяхъ о существ исповдуемой въ стран религіи, да, такую школу я считаю никуда негодною!

— А я вамъ повторяю, господинъ инспекторъ, — продолжалъ Маркъ яснымъ и отчетливымъ голосомъ, въ которомъ слышалось сдержанное раздраженіе, — что я не обязанъ преподавать катехизисъ. Вы, вроятно, забыли, что находитесь не въ школ братьевъ, у которыхъ катехизисъ — основа всего преподаванія. Здсь свтская и республиканская школа, независимая отъ церкви, и всякое знаніе, преподаваемое здсь, основано лишь на разум и наук. Я приглашаю васъ обратиться за разъясненіями къ моему начальству.

Морезенъ понялъ, что онъ зашелъ слишкомъ далеко. Всякій разъ, когда онъ старался поколебать положеніе Марка, его начальникъ. инспекторъ академіи Де-Баразеръ, требовалъ какихъ-нибудь точныхъ и убдительныхъ фактовъ; онъ былъ расположенъ къ Марку и зналъ его убжденія. Теперь Морезенъ почувствовалъ, что велъ себя очень нетактично, и поспшилъ закончить свое посщеніе, продолжая высказывать порицанія; все ршительно вызывало его неудовольствіе. Сами ученики начали, наконецъ, забавляться, смотря на этого маленькаго человчка съ расчесанною бородою и приглаженными волосами. Когда онъ ушелъ, Миньо пожалъ плечами и тихо сказалъ Марку:

— Онъ дастъ о насъ плохой отзывъ, но вы правы: онъ слишкомъ глупъ, этотъ господинъ.

Въ послднее время Миньо сблизился съ Маркомъ: его подкупало спокойное и привтливое обращеніе, хотя въ душ онъ во многомъ не раздлялъ его убжденій и постоянно боялся, какъ бы начальство не задержало его повышенія по служб; но, будучи честнымъ и здравомыслящимъ, Миньо не могъ не подчиниться возвышенному уму Марка.

— Поврьте, — весело отвтилъ Маркъ, — онъ не посметъ написать открытаго обвиненія, а постарается, по обыкновенію, прибгнуть къ хитростямъ и доносамъ. Взгляните, вотъ онъ прошелъ къ мадемуазель Рузеръ; тамъ онъ чувствуетъ себя, какъ дома. Вдь въ сущности у него нтъ никакихъ убжденій, и онъ хлопочетъ только о своемъ повышеніи.

Морезенъ, посл каждаго посщенія школы двочекъ, осыпалъ мадемуазель Рузеръ похвалами за то, что она водила ихъ въ часовню и учила катехизису. У нея была одна ученица, которая особенно хорошо отвчала по вопросамъ религіи, — это была Гортензія Савенъ, Анжель Бонгаръ, довольно неспособный ребенокъ, плохо усваивала нравственныя заповди, а маленькая Люсиль Долуаръ, недавно поступившая въ школу, напротивъ, обнаруживала большія способности, и на нее смотрли, какъ на будущую монахиню. Посл окончанія занятій Маркъ еще разъ увидлъ Морезена, который выходилъ изъ школы двочекъ въ сопровожденіи мадемуазели Рузеръ. Они о чемъ-то говорили, размахивая руками и сокрушенно покачивая головами. Они, конечно, толковали объ ужасныхъ порядкахъ въ школ Марка, который все продолжалъ состоять преподавателемъ, хотя они разсчитывали, что его сгонятъ съ мста въ самомъ непродолжительномъ времени.

Жители Мальбуа, которые сперва тоже ожидали немедленнаго смщенія Марка, теперь привыкли къ нему. Мэръ Даррасъ ршился публично высказаться въ его пользу во время одного изъ засданій муниципальнаго совта; въ послднее время положеніе Марка еще упрочилось, благодаря тому, что въ его школу вернулись два ученика, перешедшіе было въ школу братьевъ; это было чрезвычайно важное событіе, и многія семьи посл этого успокоились и признали въ Марк хорошаго учителя. Для школы братьевъ, напротивъ, уходъ двухъ учениковъ былъ сильнымъ ударомъ, который отчасти поколебалъ ихъ безграничное вліяніе на общину. Монахи и іезуиты заволновались. Неужели Марку удастся посредствомъ любви и мудраго управленія возстановить честь свтской школы? Клерикалы ршились на атаку, которая носила такой странный характеръ, что Маркъ могъ только подивиться. Морезенъ, изъ лукавой осторожности, оставилъ въ сторон вопросъ о катехизис и упоминалъ въ своихъ жалобахъ на школу Марка только о мыть половъ и партъ губкою; онъ подымалъ руки къ небу и выражалъ свое опасеніе за здоровье дтей; онъ говорилъ объ этой мр и другимъ вліятельнымъ лицамъ. Возникъ вопросъ: что гигіеничне — мыть или мести? Мальбуа очень скоро раздлился на два лагеря, которые затяли борьбу, и каждая партія выставляла свои аргументы. Прежде всего спросили мннія родителей; чиновникъ Савенъ энергично высказался противъ мытья, такъ что возбудилъ даже вопросъ о томъ, не взять ли ему дтей изъ школы. Но Маркъ перевелъ дло въ высшую инстанцію и обратился къ своему начальнику, желая узнать его воззрнія на этотъ вопросъ; ршено было образовать комиссію гигіенистовъ. Произведенныя разслдованія подняли цлую бурю споровъ, но побда осталась за губкой. Для Марка такое ршеніе было настоящимъ торжествомъ; родители почувствовали къ нему еще боле доврія. Даже Савенъ долженъ былъ покаяться въ своемъ заблужденіи. Посл этого еще одинъ ученикъ перешелъ изъ школы братьевъ въ свтскую школу. Но Маркъ отлично чувствовалъ, что, несмотря на возникшія къ нему симпатіи, его положеніе было все-таки довольно непрочно. Онъ зналъ, что потребуются годы, чтобы освободить страну отъ вліянія клерикаловъ, и продолжалъ отвоевывать шагъ за шагомъ каждую пядь земли, сохраняя вншній миръ по просьб Женевьевы; онъ даже былъ настолько уступчивъ, что помирился со старухами, съ госпожой Дюпаркъ и съ матерью своей жены; случилось это какъ разъ во время спора изъ-за мытья. Время отъ времени онъ отправлялся съ женою и дочкою въ домикъ на площади Капуциновъ; старухи были сдержанны, тщательно избгали всякаго вопроса, который могъ вызвать обостренный разговоръ, что лишало бесду пріятной интимности и свободы. Женевьева все-таки казалась въ восторг отъ примиренія: ей было крайне тяжело навщать старухъ безъ мужа и какъ бы втайн отъ него. Она теперь почти ежедневно бывала въ домик госпожи Дюпаркъ, оставляя иногда у старухъ свою дочку, и бгала изъ дому къ старухамъ и обратно, не вызывая этимъ неудовольствія Марка. Онъ даже мало обращалъ на это вниманія, счастливый тмъ, что жена его довольна; бабушка и мать теперь щедро награждали ее и двочку подарками, и все, повидимому, шло прекрасно.

Въ одно изъ воскресеній Маркъ отправился завтракать къ своему другу въ Жонвиль; прошло два года съ тхъ поръ, какъ онъ покинулъ школу въ этомъ мстечк, и ему внезапно представилось, какъ много въ сущности онъ сдлалъ за эти два года. Онъ ясно понялъ, какое благотворное вліяніе иметъ всякій учитель, если онъ дйствуетъ въ дух добра и справедливости, и какъ это вліяніе ужасно, если онъ придерживается рутины и вредныхъ предразсудковъ. Въ то время, какъ въ Мальбуа мало-по-малу начиналось торжество справедливости и нравственнаго оздоровленія, Жонвиль погружался въ мракъ суеврій и духовно обнищалъ. Для Марка было чрезвычайно мучительно сознавать, что его добрыя начинанія были уничтожены, и что отъ нихъ не осталось и слда. Причиной тому была злая воля новаго учителя, Жофра, для котораго единственною цлью въ жизни были личный успхъ и личное благосостояніе. Маленькаго роста, черненькій, подвижный, съ узкими пронырливыми глазами, онъ былъ обязанъ сравнительнымъ достаткомъ попеченію мстнаго кюрэ, который взялъ его ребенкомъ изъ кузницы отца и занялся его обученіемъ. Затмъ тотъ же кюрэ устроилъ его бракъ съ дочерью мясника, довольно зажиточнаго человка; жена Жофра была тоже маленькая, подвижная хлопотунья; она принесла мужу дв тысячи франковъ ежегодной ренты. Поэтому Жофръ былъ убжденъ въ токъ, что самое выгодное — оставаться на сторон клерикаловъ; они помогутъ ему сдлаться важною персоною, разыщутъ для него выгодное мсто. Уже теперь дв тысячи франковъ дохода создавали ему почетное положеніе въ мстечк; съ нимъ уже нельзя было такъ обращаться, какъ съ вчно голоднымъ Феру; имя опредленную ренту, онъ не такъ дорожилъ своимъ мстомъ и не заискивалъ у администраціи. Въ учебномъ мір, какъ и везд, вс выгоды — на сторон богатыхъ. Многіе еще преувеличивали его доходы, а крестьяне почтительно снимали передъ нимъ шляпы. Онъ снискалъ ихъ уваженіе еще тмъ, что былъ чрезвычайно жаденъ до всякой наживы и очень ловко умлъ эксплуатировать и людей, и обстоятельства. Его не стсняли никакія прочныя убжденія: онъ былъ и республиканецъ, и добрый патріотъ, и католикъ, постольку, разумется, поскольку это отвчало его выгодамъ. Такъ, напримръ, пріхавъ въ Жонвиль, онъ постилъ аббата Коньяса, но не допустилъ его сразу завладть школою; для этого онъ былъ слишкомъ хитеръ: ему было отлично извстно антиклерикальное направленіе своего начальства; онъ только постепенно предоставлялъ все большую и болььшую власть кюрэ, дйствуя подъ давленіемъ мэра и муниципальнаго совта. Мэръ Жонвиля, Мартино, при помощи Марка, выказывалъ много характера и держался опредленныхъ взглядовъ, но, лишенный этой поддержки, онъ заколебался и подчинился новому преподавателю, который являлся настоящимъ хозяиномъ мэріи. У него не хватало достаточно ума, чтобы разобраться въ длахъ, къ тому же онъ былъ очень недоврчивъ и необразованъ; кончилось тмъ, что онъ во всемъ слушался учителя, и вліяніе послдняго скоро сказалось на взглядахъ всей общины. Такимъ образомъ черезъ шесть мсяцевъ Жонвиль, по добровольному соглашенію, перешелъ изъ рукъ школьнаго учителя во власть кюрэ.

Тактика Жофра заинтересовала Марка, какъ образецъ іезуитизма. Онъ получилъ очень точныя справки отъ учительницы, мадемуазель Мазелинъ, которую навстилъ. Она была въ отчаяніи, что не могла съ прежнимъ успхомъ бороться за доброе дло, такъ какъ осталась совершенно одинокою и могла лишь слдить за тмъ, какъ община постепенно разлагалась. Она разсказала Марку о той комедіи, которую разыгралъ Жофръ въ первое время своего учительства по поводу вндренія кюрэ въ дла школы; это обстоятельство сильно взволновало мэра Мартино; между тмъ учитель самъ нарочно подготовилъ всю эту исторію съ опредленною цлью. Жофръ притворился, что самъ очень возмущенъ происшедшимъ недоразумніемъ, и поручилъ своей жен уладить дло; госпожа Жофръ, постоянно посщавшая церковь, подружилась съ женою мэра и сумла обворожить самого Мартино, большого поклонника женскихъ прелестей; об женщины разыгрывали роль важныхъ дамъ, преданныхъ церкви. Жофръ скоро сбросилъ маску и принялся даже звонить къ обдн, что входило въ обязанности прежнихъ учителей, но отъ чего ршительно отказывался Маркъ. Эта должность приносила лишь тридцать франковъ въ годъ, но Жофръ нашелъ, что этою суммою незачмъ брезговать. Маркъ предоставилъ эти деньги старому часовому мастеру, который жилъ въ сел, и онъ содержалъ въ исправности башенные часы; теперь эти часы опять пришли въ разстройство, и крестьяне не знали больше въ точности, который часъ, потому что часы внезапно то убгали впередъ, то отставали. Мадемуазель Мазелинъ говорила съ отчаяніемъ, что теперь эти часы какъ бы олицетворяли собою общину, которая совершенно сбилась съ толку и утратила благоразуміе и ясность сужденія.

Хуже всего было то, что побда аббата Коньяса отразилась и на мстечк Морё; богатый торговецъ Салеръ, который занималъ тамъ должность мэра, прослышавъ про то, что длалось въ Жонвил, испугался за свое спокойствіе разжирвшаго буржуа и поддался вліянію кюрэ, несмотря на отсутствіе симпатіи къ клерикаламъ. Въ конц концовъ расплачиваться за такое примиреніе пришлось несчастному Феру, который одинъ отстаивалъ свтское преподаваніе. Являясь въ Морё для совершенія богослуженія, аббатъ Коньясъ всячески унижалъ Феру и выказывалъ ему полное презрніе, а Феру долженъ былъ все это выносить, не встрчая поддержки ни въ мэр, ни въ муниципальномъ совт. Никогда еще несчастному Феру не приходилось вести такого ужаснаго существованія; его здравый смыслъ возмущался противъ невжества и злобы и невольно поддавался самымъ мрачнымъ мыслямъ. Его жена, изнуренная тяжелымъ трудомъ, и его три двочки положительно умирали съ голоду. Тмъ не мене онъ все-таки не сдавался, — напротивъ, еще рзче выражалъ свой протестъ и положительно отказывался водить своихъ учениковъ къ обдн. Конечная катастрофа приближалась и казалась неизбжною; положеніе было тмъ ужасне, что Феру оставалось еще три года обязательной службы учителемъ, иначе его должны были забрать въ солдаты, — а что сталось бы тогда съ его женою и дтьми? Когда Маркъ собрался въ обратный путь, мадемуазель Мазелинъ проводила его на станцію желзной дороги; они прошли мимо церкви какъ разъ во время окончанія службы. На паперти стояла Пальмира, свирпая служанка аббата, и отмчала всхъ добрыхъ христіанъ. Изъ церкви вышелъ Жофръ, и двое его учениковъ, встртившись съ нимъ, отдали ему честь по-военному: онъ требовалъ этого для поддержанія дисциплины и патріотизма. За нимъ слдомъ появились госпожа Жофръ и госпожа Мартино, а затмъ и самъ мэръ въ сопровожденіи цлой толпы крестьянъ и крестьянокъ. Маркъ поспшилъ отойти, чтобы не быть узнаннымъ и не очутиться въ необходимости высказать свою печаль по поводу того, что видлъ. Его поразило, что вся деревенька выглядла гораздо грязне, что всюду видны были слды меньшаго благосостоянія. Умственное ничтожество порождаетъ и матеріальный упадокъ, — это общій законъ. Католицизмъ всюду влечетъ за собою грязь и дыханіе смерти; земля перестаетъ родить, потому что люди предаются лни; отреченіе отъ здравыхъ жизненныхъ понятій дйствуетъ, какъ медленный, но врный ядъ. Когда Маркъ на слдующій день очутился въ своемъ класс, среди своихъ учениковъ, которыхъ онъ пытался пробудить къ познанію истины и справедливости, онъ почувствовалъ приливъ отраднаго чувства. Безъ сомннія, его работа подвигалась медленно, но и въ тхъ результатахъ, которыхъ онъ достигъ, Маркъ черпалъ силу для дальнйшей дятельности. Побда остается всегда за тмъ, кто дйствуетъ съ неутомимой энергіей и настоящимъ мужествомъ. Къ несчастью, семьи дтей не помогали ему; онъ подвигался бы гораздо быстре, еслибы дти, вернувшись домой, находили у своего очага людей, которые поддерживали бы вліяніе школы. Часто случалось даже какъ разъ наоборотъ: напримръ, оба Савена, возвращаясь домой, испытывали на себ злобные нападки раздражительнаго и вчно недовольнаго чиновника. Маркъ долженъ былъ постоянно искоренять въ нихъ стремленіе ко лжи, лукавству и коварной изворотливости. Дти Долуара, Огюстъ и Шарль, также плохо исправлялись: старшій продолжалъ шалить и ссориться, а младшій подражалъ ему и не могъ отдлаться отъ врожденной апатіи; между тмъ они оба были способны и могли бы хорошо учиться, еслибы захотли. Съ Фердинандомъ Бонгаромъ возникали другія затрудненія: почти невозможно было заставить его понять и удержать въ памяти то, что преподавалось. Каждый ученикъ въ отдльности представлялъ извстныя трудности, и потому весь классъ въ пятьдесятъ человкъ оказывалъ сравнительно плохіе успхи. Въ общемъ, однако, все это подрастающее поколніе общало въ будущемъ дать лучшую жатву, благодаря тому, что его направили на путь истины и справедливости. Маркъ и не могъ надяться измнить многое однимъ поколніемъ учениковъ; ихъ дти и дти ихъ дтей, наконецъ, получатъ настоящее представленіе о разумной жизни и, освободившись отъ мрака и суеврія, явятся поборниками справедливости. Трудъ Марка былъ скромный трудъ, созданный изъ терпнія и самопожертвованія, какъ вообще трудъ начальнаго учителя. Но онъ прежде всего хотлъ подать добрый примръ. Еслибы и другіе также исполняли свои обязанности, можно было надяться черезъ три поколніи пересоздать Францію и сдлать ее достойною того назначенія, которое ей приличествуетъ, — освобождать умы отъ предразсудковъ. Маркъ не разсчитывалъ на немедленное вознагражденіе за свои труды, на личный выдающійся успхъ; однако, ему приходилось иногда испытывать неподдльную радость, которая вознаграждала его за вс усилія: такъ, одинъ изъ его учениковъ, Себастіанъ. Миломъ, доставлялъ ему большую отраду. Этотъ нжный ребенокъ, съ живымъ и тонкимъ умомъ, весь проникся стремленіемъ къ истин. Онъ не только былъ первымъ ученикомъ по успхамъ въ наукахъ, но выказывалъ необыкновенную искренность и мужественную правдивость. Его товарищи часто обращались къ нему за разршеніемъ возникшихъ недоразумній; высказавъ свое ршеніе, онъ настаивалъ на томъ, чтобы оно было приведено въ исполненіе. Маркъ всегда радовался, глядя на его прелестное продолговатое личико, окаймленное блокурыми вьющимися волосами; голубые глаза ребенка не отрывались отъ учителя; онъ жадно впитывалъ въ себя все, что преподавалось. Маркъ любилъ его не только за успхи въ занятіяхъ, но и за то доброе, что таилось въ мальчик, и что общало дать въ будущемъ благую жатву. Для преподавателя было наслажденіемъ будить эту юную душу и наблюдать за расцвтомъ благородныхъ и возвышенныхъ побужденій. Однажды, во время послобденнаго урока, произошла очень непріятная сцена. Фердинандъ Бонгаръ, котораго товарищи постоянно дразнили за его глупость, замтилъ, что кто-то оторвалъ козырекъ отъ его фуражки; онъ залился слезами, говоря, что его мать, наврное, прибьетъ его за это. Маркъ былъ принужденъ разобрать дло и разыскать виновнаго. Ученики только смялись, Огюстъ Долуаръ громче другихъ, хотя по всему было замтно, что шалость сдлалъ именно онъ. А такъ какъ было ршено не распускать класса, пока виновникъ не сознается, то Ахиллъ Савенъ, сидвшій рядомъ съ Огюстомъ, донесъ на него и вытащилъ изъ его кармана оторванный козырекъ. Это происшествіе дало Марку возможность высказаться о страшномъ вред всякой лжи; онъ говорилъ такъ убдительно, что самъ виновникъ залился слезами и раскаялся. Особенно замтно было вліяніе словъ Марка на маленькаго Себастіана; онъ казался очень взволнованнымъ и остался въ класс, когда вс прочіе ученики уже ушли.

— Ты хочешь со мною поговорить, мой другъ? — спросилъ его Маркъ.

— Да, сударь.

Тмъ не мене мальчикъ молчалъ; губы его вздрагивали, и все лицо покраснло отъ смущенія.

— Теб трудно высказать то, что у тебя на душ?

— Да, сударь; я тогда солгалъ вамъ, и это меня очень мучитъ.

Маркъ улыбался, воображая, что дло идетъ о какомъ-нибудь пустяк, о дтской шалости.

— Скажи же мн правду, и теб сразу станетъ легко.

Себастіанъ, однако, молчалъ, точно переживалъ внутреннюю борьбу; объ этомъ говорило тревожное выраженіе его ясныхъ глазъ. Наконецъ онъ ршился.

— Я солгалъ вамъ, сударь, давно, когда я еще былъ совсмъ маленькимъ мальчикомъ; я сказалъ вамъ, что не видлъ у своего кузена Виктора прописи, — помните, той прописи, о которой такъ много говорили. Онъ мн подарилъ ее, боясь, чтобы его не наказали за то, что онъ принесъ пропись отъ братьевъ, и не желая держать ее у себя. Въ тотъ день, когда я сказалъ вамъ, что даже не знаю, о чемъ меня спрашиваютъ, я только что спряталъ пропись въ свою тетрадь.

Маркъ слушалъ его, ошеломленный неожиданнымъ сообщеніемъ. Онъ вспомнилъ все дло Симона, и оно предстало передъ нимъ, какъ живой укоръ. Всми силами стараясь скрыть овладвшее имъ волненіе, онъ сказалъ:

— Ты, вроятно, и на этотъ разъ ошибаешься. На прописи стояло: «любите своихъ ближнихъ», — ты помнишь это?

— Да, сударь.

— И внизу, на уголк, былъ штемпель школы. Я теб объяснялъ, что такое штемпель, — ты помнишь?

— Да, сударь.

Маркъ не въ силахъ былъ произнести ни слова; сердце его билось такъ сильно, что онъ боялся, какъ бы у него не вырвался крикъ радости. Минуту спустя онъ спросилъ, желая еще разъ убдиться, что все, что говорилъ мальчикъ, правда:

— Но почему же ты, мой другъ, молчалъ все это время? И почему ты именно сегодня ршился сказать мн всю правду?