Истина

— Несчастная! Но вдь ты собираешься вернуться къ этому ужасному человку, погубившему васъ обихъ, и твое ршеніе для меня и теперь не подлежитъ сомннію; ты будешь влачить свое существованіе, какъ животное, какъ жалкая тварь!

И мать, и дочь ничего ей не отвтили, не желая поднимать ненужнаго и мучительнаго спора, и, молча, продолжали укладывать свои вещи. Тогда старуха попыталась высказать еще одно свое желаніе.

— Я вижу, что вы об ршили покинуть мой домъ, — такъ оставьте мн по крайней мр этого мальчика, оставьте здсь Климента. Пусть онъ явится искупленіемъ вашего безумія; я воспитаю его, какъ служителя Божія, сдлаю изъ него священника и вмст съ нимъ буду молиться о спасеніи вашихъ душъ и умолять Бога, чтобы Онъ не слишкомъ жестоко покаралъ васъ въ день страшнаго суда.

Услышавъ такія слова, Женевьева вскочила на ноги и отвтила съ невольнымъ испугомъ:

— Оставить вамъ Климента! Но вдь онъ — одна изъ главныхъ причинъ, почему я покидаю этотъ домъ. Я не знаю, какъ его воспитывать, и хочу отдать его отцу, чтобы вмст съ нимъ попытаться сдлать изъ него человка… Нтъ, нтъ, я его беру съ собой!

Тогда Луиза подошла къ бабушк и, стараясь ее успокоить, сказала ей съ нжною почтительностью:

— Бабушка, не говори, что ты остаешься одна. Мы не покинемъ тебя, мы будемъ навщать тебя часто, каждый день, если ты позволишь. И мы докажемъ теб свою любовь, постараемся всячески тебя утшить вниманіемъ и лаской.

Но госпожа Дюпаркъ уже не могла доле сдерживать свой гнвъ; онъ помимо ея воли вырвался потокомъ оскорбительныхъ словъ.

— Довольно! Замолчите! Я не хочу васъ слушать! Скоре, скоре собирайте свои вещи — и вонъ изъ моего дома! Убирайтесь вс трое, — я прогоняю васъ! Идите къ своему проклятому извергу, къ негодному разбойнику, который оскорбилъ служителей Бога, чтобы спасти своего грязнаго жида, дважды осужденнаго!

— Симонъ невиненъ! — воскликнула Женевьева, возмущенная послдними словами старухи, — а т, кто его осудилъ, — лжецы и обманщики.

— Да, да, я знаю, что это дло погубило тебя и разъединило насъ. Если ты вришь въ невинность этого жида, ты не можешь больше врить въ Бога. Твоя безмозглая справедливость отрицаетъ справедливость божескую… Поэтому между нами все кончено! Ступай вонъ со своими дтьми! Пусть ваше присутствіе не оскверняетъ доле этого дома, не подвергаетъ его доле божескому гнву! Вы — единственная причина всхъ постигшихъ его несчастій. Никогда не смйте переступать моего порога, — я прогоняю васъ; слышите, — про-го-ня-ю на-всегда. Никогда не пытайтесь постучаться въ дверь этого дома: она останется для васъ закрытою. У меня нтъ боле дтей — я одна на всемъ свт! Я буду жить и умру одинокой!

И эта старая, восьмидесятилтняя, женщина выпрямилась во весь свой высокій ростъ, и вся ея фигура дышала несокрушимой энергіею. Она проклинала, она грозила и наказывала, какъ тотъ жестокій Богъ, которому поклонялась. Безжалостная и непоколебимая, спустилась она по лстниц, заперлась въ своей комнат и тамъ дожидалась, пока ея дти, плоть ея плоти, навсегда покинутъ ея домъ.

Какъ разъ въ этотъ день Марка навстилъ Сальванъ и засталъ его въ большомъ класс, освщеннаго яркими лучами сентябрьскаго солнца. Занятія въ школ должны были начаться черезъ десять дней; хотя Маркъ ждалъ съ минуты на минуту своей отставки, онъ все же внимательно пересматривалъ тетрадки и приводилъ въ порядокъ планъ занятій для предстоящаго учебнаго года. Увидвъ своего друга, озабоченнаго, несмотря на привтливую улыбку, онъ сейчасъ же понялъ.

— Ну, дло кончено, — не такъ ли?

— Да, мой другъ, на этотъ разъ вы угадали. Баразеръ подписалъ цлый рядъ перемщеній, — настоящее переселеніе народовъ. Жофръ уходитъ изъ Жонвиля и переводится въ Бомонъ, — это хорошее повышеніе. Клерикалъ Шанья переходитъ изъ Морё въ Дербекуръ, что уже совсмъ неподходящее перемщеніе для такого животнаго… Что касается меня, то я просто уволенъ, а на мое мсто назначенъ Морезенъ, который торжествуетъ… А вы, мой другъ…

— Я тоже смщенъ?..

— Нтъ, вы только впали въ немилость. Васъ назначили въ Жонвиль, на мсто Жофра, а вашего помощника Миньо, который тоже на дурномъ счету, переводятъ въ Морё на мсто Шанья.

Маркъ былъ пораженъ этимъ извстіемъ, и у него вырвался крикъ восторга:

— Но я ужасно радъ!

Сальванъ, который нарочно поторопился придти къ нему съ хорошею встью, радовался его радости.

— Вотъ видите, какой ловкій политикъ этотъ Де-Баразеръ. Онъ недаромъ медлилъ, выгадывая время; старикъ хитрилъ и теперь отлично провелъ и Сангльбефа, и всхъ реакціонерныхъ крикуновъ департамента; онъ польстилъ имъ, отставивъ меня и давъ хорошее повышеніе Морезену, Жофру и Шанья. Такая любезность дала ему зато возможность удержать васъ и Миньо, которыхъ онъ какъ будто наказываетъ, но зато не удерживаетъ въ своемъ распоряженіи. Ему удалось удержать здсь мадемуазель Мазелинъ, а на ваше мсто назначенъ Жули, одинъ изъ моихъ лучшихъ учениковъ, либеральный и просвщенный умъ; такимъ образомъ Мальбуа, Жонвиль и Морё обезпечены отличнымъ учительскимъ персоналомъ, прекрасными горячими работниками для лучшаго будущаго… Что я говорилъ? Повторяю вамъ еще разъ, намъ надо мириться съ Де-Баразеромъ и брать его такимъ, какимъ онъ есть, довольствуясь его дипломатическими полумрами.

— Я въ восторг,- повторялъ Маркъ: — меня пугала потеря любимаго дла. Съ утра у меня болла душа при мысли о скоромъ начал занятій. Куда бы я пошелъ? Что бы могъ длать? Конечно, мн очень жаль разстаться со своими учениками, которыхъ я люблю всмъ сердцемъ, но я утшусь тмъ, что найду тамъ другихъ дтей, которыхъ тоже полюблю. Меня вовсе не удручаетъ мысль поступить въ боле скромную школу, — не все ли равно? Я и тамъ могу продолжать дло своей жизни, полезный трудъ сятеля тхъ смянъ, которыя одни могутъ дать великую жатву будущаго, подготовить торжество истины и справедливости. О, я съ радостью вернусь въ Жонвилъ и примусъ за работу съ новыми силами, ни минуты не теряя надежды на успхъ!

Маркъ весело расхаживалъ по своему классу, такому свтлому, солнечному, точно вновь завоевавъ себ положеніе хозяина школы, утрата котораго была бы для него такимъ тяжелымъ ударомъ. Въ припадк радостнаго веселья онъ даже бросился на шею Сальвану и расцловалъ его. Въ эту минуту въ классъ вошелъ Миньо; увренный въ своей отставк, онъ уже нсколько дней хлопоталъ о пріисканіи себ мста и вернулся въ отчаяніи, потому что всюду наталкивался на отказъ; сегодня онъ ходилъ къ директору сосдняго завода, но и тамъ для него не оказалосъ занятій. Узнавъ, что онъ назначенъ въ Морё, Миньо выказалъ бурную радость.

— Морё, Морё, — вдь это настоящая страна дикарей! — воскликнулъ онъ. — Но все равно, — постараюсь насадить тамъ начатки цивилизаціи; намъ почти не придется разстаться съ вами, господинъ Фроманъ: между Морё и Жонвилемъ нтъ и четырехъ километровъ разстоянія! Эта близость меня больше всего радуетъ!

Маркъ между тмъ, раздумывая о своей судьб, снова опечалился. Наступило молчаніе. Сальванъ и Миньо поняли, что происходило въ душ Марка; прежнія раны раскрылись въ его сердц; онъ думалъ о своихъ надеждахъ, пока еще столь несбыточныхъ, среди всеобщаго разгрома. Предстоящая борьба не изъ легкихъ, она будетъ стоить немало слезъ, прежде чмъ удастся завоевать хотя крупицу счастья. Вс трое погрузились въ задумчивость, и Сальванъ, стоя у широкаго окна, выходившаго на площадь, съ грустью думалъ о томъ, что не въ силахъ дать Марку то счастье, котораго тотъ достоинъ.

— А! Вы ждете кого-то? — спросилъ онъ вдругъ.

— Я? Нтъ, я никого не жду, — отвтилъ Маркъ.

— А сюда подъхала телжка, нагруженная вещами.

Дверъ отворилась настежь, и вс оглянулись. Въ комнату вошла Женевьева, держа за руку маленькаго Климента; рядомъ съ нею стояла Луиза. Удивленіе, радость были такъ велики, что никто сперва не могъ произнести ни слова. Маркъ весь задрожалъ. Наконецъ Женевьева проговорила прерывающимся голосомъ: — Мой добрый Маркъ, я привела къ теб сына. Я отдаю теб его: онъ твой, онъ нашъ. Постараемся сдлать изъ него человка.