Истина

Она точно выросла отъ волненія и, торжественно протянувъ руки, говорила суровую рчь отъ имени своего Бога, призывая Его гнвъ и кару. Но ея дочь, чувствуя, что подступающая смерть уже освободила ее отъ земныхъ узъ, продолжала, несмотря на запрещеніе:

— Вотъ уже боле двадцати лтъ, какъ я повиновалась теб, мать, какъ я молчала и таила свои страданія, и еслибы не насталъ мой смертный часъ, я бы еще, быть можетъ, продолжала молчать по слабости и малодушію… Но теперь я хочу говорить… Все, что я выстрадала, все, что осталось невысказаннымъ, мучило бы меня въ могил, и я не хочу умереть съ этою ужасною тяжестью на сердц. Что бы ты ни говорила, я буду повторять свою предсмертную просьбу… О дочь моя, умоляю тебя, общай, общай мн!

Тогда госпожа Дюпаркъ, вн себя отъ гнва, строго сказала внучк:

— Женевьева, я, твоя бабушка, запрещаю теб говорить.

Луиза, видя отчаяніе матери, которая рыдала, зарывшись головою въ одяло, переживая самую мучительную борьбу и точно изнемогая отъ ужаснаго потрясенія, ршилась возразить старух очень вжливо, но ршительно:

— Бабушка такъ больна: ее надо пожалть. Мама тоже очень страдаетъ, и разстраивать ее слишкомъ жестоко… Не лучше ли, чтобы всякій изъ насъ поступалъ такъ, какъ ему велитъ совсть…

Женевьеву тронула до глубины души мужественная кротость дочери; она горячо принялась цловать умирающую и успокаивала ее нжной лаской:

— Мама, мама, будь спокойна! — говорила она ей, — я не хочу, чтобы изъ-за меня ты страдала хотя одну лишнюю минуту… Я общаю сдлать все, что подскажетъ моя любовь къ теб… Да, да, ты права: вся правда нашей жизни только въ томъ, чтобы любить и быть доброй.

Лицо госпожи Бертеро прояснилось отъ радостнаго умиленія; она обняла дочь и внучку и, усталая, откинулась на спинку кушетки. Наступилъ вечеръ; небо прояснилось, и комната слабо освщалась звздами, которыя зажглись на потемнвшемъ небосклон; на площади Капуциновъ царила все та же мертвая тишина, только откуда-то издалека доносился веселый смхъ ребенка. И среди этой полной тишины, среди возвышеннаго, примиряющаго настроенія, которое оснило больную и склоненныхъ около нея любящихъ женскихъ фигуръ, снова раздался суровый, рзкій голосъ упрямой старухи, неспособной проникнуться даже умильнымъ трепетомъ этой трогательной минуты.

— Я отрекаюсь отъ васъ — отъ тебя, моя дочь, отъ тебя, внучка и правнучка. Подталкивая одна другую, вы теряете разсудокъ и обрекаете себя на вчную погибель. Господь отречется отъ васъ, какъ я отъ васъ отрекаюсь!

Затмъ она вышла, громко хлопнувъ дверью. Въ полутемной комнат осталась лишь умирающая, окруженная нжною лаской дочери и внучки. Он втроемъ еще долго плакали тихими слезами, прижавшись другъ къ дружк, и въ ихъ общей скорби заключалось много утшительной отрады.

Два дня спустя госпожа Бертеро скончалась, исполнивъ вс послдніе обряды согласно требованіямъ католической церкви. Во время похоронъ всмъ бросалась въ глаза суровая фигура госпожи Дюпаркъ, облеченная въ глубокій трауръ. Ее сопровождала одна Луиза: Женевьева испытала за послднее время такое нервное потрясеніе, что лежала больная, ничего не видя и не слыша, что творилось вокругъ нея. Она провела такимъ образомъ нсколько дней, не поднимая головы съ подушекъ и повернувшись лицомъ къ стн; она ни съ кмъ не говорила ни слова, даже съ дочерью. Иногда она громко стонала и плакала и вся содрогалась отъ сильныхъ душевныхъ мукъ. Когда бабушка поднималась къ ней въ комнату и принималась ее отчитывать, доказывая ей необходимость смягчить Божій гнвъ, Женевьева еще громче рыдала, и наконецъ съ нею стали длаться сильные нервные припадки. Тогда Луиза, ршивъ избавитъ свою мать отъ такихъ напрасныхъ страданій, лишь обострявшихъ тотъ мучительный кризисъ, который она переживала, заперла на ключъ дверь ея комнаты и сидла около нея, какъ врный стражъ, не впуская къ ней ни единой души.

На четвертый день посл похоронъ произошла развязка всего, что переживалось за эти дни. Одной только Пелажи удавалось проникнуть въ комнату больной, подъ предлогомъ помочь молодой двушк въ уборк. Ей было теперь уже подъ шестьдесятъ лтъ; она до того исхудала, что казалась высохшей муміей; но лицо ея, съ острымъ носомъ, было попрежнему сурово и какъ бы вчно чмъ-то недовольно. Она давно всмъ надола своей нескончаемой воркотней, и даже старух Дюпаркъ нердко приходилось выслушивать отъ нея дерзости; всякую новую служанку, которую приглашали ей въ помощь, она очень скоро спроваживала изъ дому. Но госпожа Дюпаркъ не могла съ нею разстаться, несмотря на ея недостатки, потому что привыкла имть подъ рукою эту врную рабу, которой могла помыкать, неограниченно проявляя свои деспотическія наклонности. Она сдлала изъ нее своего шпіона, исполнительницу самыхъ низменныхъ проявленій своей воли и взамнъ должна была выносить вспышки ея сквернаго характера, которыя еще усиливали атмосферу мрачной злобности, царившей въ этомъ дом.

На утро четвертаго дня, вскор посл утренняго кофе, Пелажи прибжала къ своей госпож и доложила ей съ растеряннымъ видомъ:

— Вамъ извстно, что происходитъ на верху?.. Он укладываютъ свои вещи.

— Мать и дочь?

— Да, сударыня! Он вовсе и не скрываются. Барышня выноситъ блье изъ своей комнаты цлыми стопами… Вы можете туда пройти: дверь открыта настежь.

Госпожа Дюпаркъ не отвтила ни слова; она поднялась по лстниц, похолодвъ отъ волненія. Въ комнат Женевьевы она застала мать и дочь, которыя дятельно укладывали два большихъ чемодана; маленькій Климентъ, которому было уже шесть лтъ, послушно сидлъ на стул и смотрлъ на то, что длали мать и сестра. Увидвъ вошедшую старуху, он слегка оглянулись и продолжали свое дло.

Посл нкотораго молчанія госпожа Дюпаркъ спросила холоднымъ и рзкимъ тономъ, не выдавъ ничмъ своего волненія:

— Теб сегодня лучше, Женевьева?

— Да, бабушка. У меня еще не совсмъ прошла лихорадка, но я никогда не выздоровю, если останусь въ этомъ дом.

— И ты ршила похать куда-нибудь? Куда же?

Женевьева поглядла на старуху и проговорила дрогнувшимъ голосомъ:

— Туда, куда я общала своей покойной матери. Вотъ уже четвертый день, какъ въ моей душ происходитъ борьба и я чуть не умираю.

Наступило молчаніе.

— Твое общаніе, какъ мн казалось, было условно и вызвано болзненнымъ состояніемъ твоей матери: ты не хотла огорчить ее отказомъ… Неужели ты хочешь вернуться къ этому отвратительному человку'?!. Признаюсь, я не ожидала, чтобы у тебя было такъ мало гордости.

— Гордость! Еслибы не гордость, я бы давно бжала отсюда… У меня было столько гордости, что я плакала ночи напролетъ, не желая сознаться въ своей ошибк… А теперь я поняла все безсмысліе этой гордости, и мученія, которыя я переживала, сдлались нестерпимыми.

— Несчастная! Ни молитва, ни покаяніе не могли избавить тебя отъ яда, — онъ вновь овладлъ тобою и доведетъ тебя до погибели, если ты впадешь въ прежній грхъ.

— О какомъ яд ты говоришь, бабушка? Мой мужъ меня любитъ; и я тоже, несмотря на вс старанія, не могу исторгнуть изъ своего сердца любовь къ нему — я все также люблю его: ты эту любовь называешь ядомъ?.. Я боролась пять лтъ, я хотла себя всецло посвятить Богу, — почему же Богъ не далъ мн успокоенія и не заполнилъ той страшной пустоты, которая образовалась въ моей душ? Религія не дала удовлетворенія моему стремленію къ счастью, не усыпила во мн чувства жены и матери; и вотъ я возвращаюсь къ этому счастью, возвращаюсь къ ласкамъ обожаемаго супруга и бросаю все то, что было полно лжи и лицемрія.

— Ты кощунствуешь, дочь моя, и ты понесешь достойное наказаніе за свой грхъ. Ты потеряла вру, выступила на путь отрицанія и безвозвратной погибели.

— Да, это правда. За послдніе дни вра умирала во мн. Я не смла признаться себ въ этомъ, но среди переживаемой горечи разочарованія мои дтскія идеальныя врованія испарялись, какъ дымъ. Когда я пришла сюда, то во мн ожили воспоминанія объ юношескихъ мистическихъ, туманныхъ мечтахъ; я хотла отдаться Іисусу, среди пснопній и благоуханія цвтовъ; но моя душа и все мое существо не удовлетворялись этимъ культомъ, и прежнія мечты разлетались въ прахъ. Да, теперь я вижу ясно, что во мн былъ ядъ, ядъ неврнаго, пагубнаго воспитанія; онъ заставилъ меня вернуться сюда и пережить ужасныя страданія! Удастся ли мн вполн выздоровть? Я не знаю, — я чувствую еще большую слабость!

Госпожа Дюпаркъ старалась сдержать свое негодованіе, понимая, что всякая рзкая выходка ускоритъ полный разрывъ между нею и этими двумя женщинами, единственными отпрысками ея рода; мальчикъ сидлъ на стул и слушалъ, не понимая. Старуха ршила сдлать еще попытку, обратившись на этотъ разъ къ Луиз:

— Тебя, мое милое дитя, мн особенно жаль; я просто дрожу при мысли о томъ грх, въ которомъ ты погрязла, отказываясь конфирмоваться!

Молодая двушка осторожно отвтила:

— Зачмъ говорить объ этомъ, бабушка! Ты знаешь, что я общала отцу дождаться совершеннолтія; когда мн минетъ двадцать лтъ, тогда я посовтуюсь со своею совстью и ршу, какъ мн поступить.