Истина

— Дорогая мама, не печалься обо мн. У меня одно горе — боязнь лишиться тебя.

— Нтъ, нтъ, дочь моя, мы вс должны отойти въ вчность, когда настанетъ часъ, съ радостью или съ отчаяніемъ, смотря по тому, какъ мы прожили свою жизнь. Но пусть т, кто останется на земл, не упорствуютъ, создавая себ добровольныя мученія, а пользуются тмъ счастьемъ, которое для нихъ еще доступно.

Сложивъ руки и поднявъ глаза, она проговорила какъ бы въ молитвенномъ экстаз:

— О дочь моя, умоляю тебя, не оставайся ни одного дня больше въ этомъ дом! Спши, возьми своихъ дтей и возвращайся къ мужу.

Женевьева не успла ей отвтить, какъ передъ нею появилась большая черная тнь: госпожа Дюпаркъ неслышно вошла въ комнату. Постоянно блуждая по дому, старуха тревожилась всякій разъ, когда теряла изъ виду Женевьеву и ея дочь, вчно терзаясь грознымъ призракомъ грха. Если он прятались — значитъ он злоумышляли что-нибудь дурное. Она въ особенности не любила, если Женевьева и Луиза оставались съ глазу на глазъ съ госпожою Бертеро, боясь, что он услышатъ отъ нея что-нибудь нежелательное, пагубное для ихъ душевнаго благополучія. Поэтому она, крадучись, подошла къ двери и прислушалась къ тому, что здсь говорилось; нкоторыя выраженія возбудили ея подозрительность, и она осторожно открыла двери, чтобы захватить дочь и внучку на мст преступленія.

— Что ты сказала, дочь моя? — спросила старуха своимъ рзкимъ голосомъ, дрожавшимъ отъ сдержаннаго гнва.

Такое неожиданное вмшательство потрясло больную, и она еще боле поблднла, между тмъ какъ Женевьева и Луиза вскочили со своихъ мстъ, въ страх передъ тмъ, что должно было случиться.

— Что ты сказала, дочь моя? Ты забыла, что Богъ слышитъ твои слова.

Госпожа Бертеро откинулась на подушки, закрывъ глаза, точно собираясь съ силами. Она надялась объясниться съ Женевьевой, не вступая въ споръ со старухой, которая внушала ей невольный ужасъ. Она всю жизнь уклонялась отъ борьбы съ нею, чувствуя, что побда не останется на ея сторон. Но ей оставалось такъ мало жить, что земной страхъ потерялъ надъ нею свою власть; она должна была исполнить свой послдній долгъ и, открывъ глаза, ршилась повторить свою просьбу въ присутствіи грозной старухи.

— Пусть Богъ услышитъ меня! Я исполняю лишь свой долгъ, призывая дочь вернуться въ домъ мужа вмст со своими дтьми; это необходимо для ея здоровья и счастья; она найдетъ и то, и другое у домашняго очага, который она такъ легкомысленно бросила.

Госпожа Дюпаркъ пыталась было ее остановить въ самомъ начал ея рчи, но не смогла этого сдлать, пораженная торжественностью этой минуты, тронутая невольно послднимъ, предсмертнымъ крикомъ жертвы, въ душ которой, посл столькихъ лтъ рабской покорности, проснулось наконецъ живое чувство любви и справедливости; когда голосъ умирающей замолкъ, наступила минута томительнаго ожиданія; четыре женскихъ поколнія смотрли другъ на друга въ этой тсной комнатк, среди надвигающихся сумерекъ печальнаго осенняго дня. Вс четыре женскія фигуры имли между собою общее семейное сходство: он были высокаго роста, стройныя, съ рзко очерченнымъ профилемъ. Но черты лица госпожи Дюпаркъ выражали всю суровость ея характера; глубокія морщины избороздили ея щеки, и вся ея фигура носила отпечатокъ ея узкаго ханжества и мертвенной нетерпимости; ей минуло уже семьдесятъ восемь лтъ; госпож Бертеро было всего пятьдесятъ шесть лтъ; она была полне, изящне; ея блдное, печальное лицо носило слды извданнаго счастья, утрата котораго повергла ее въ безысходное горе. Рядомъ съ ними стояла Женевьева, дочь и внучка этихъ двухъ строгихъ женщинъ съ темными волосами и глазами; она унаслдовала отъ отца блокурые волосы, веселый нравъ и очаровательную, страстную натуру; несмотря на свои тридцать семь лтъ, эта женщина все еще была обворожительна; ея дочери Луиз было почти восемнадцать лтъ; ея волосы были темные и отливали золотомъ, какъ волосы Марка; у нея былъ также высокій лобъ отца, его свтлые, страстные глаза, въ которыхъ горла любовь къ истин. Постепенная эволюція замчалась и въ самомъ выраженіи лицъ: старуха Дюпаркъ всецло была рабой суеврнаго ханжества; и умъ, и тло ея были послушными орудіями въ рукахъ клерикаловъ; ея дочь сохранила вншнюю обрядность, но душа ея томилась и страдала, такъ какъ извдала земное блаженство; внyчка, несчастное, измученное существо, металась въ борьб между завтами прошлаго, внушеннаго ей мистическимъ воспитаніемъ, и счастьемъ истинной любви супруги и матери; она должна была употребить невроятныя усилія, чтобы окончательно высвободиться отъ тираніи прошлаго; наконецъ, послднею стояла правнучка, уже освобожденная отъ властнаго деспотизма католическаго духовенства, воспитанная согласно законамъ природы, подъ яркими лучами солнца, счастливая и мужественная.

Госпожа Бертеро продолжала медленнымъ и тихимъ голосомъ:

— Слушай, Женевьева, не оставайся здсь ни одного дня, какъ только меня не станетъ… Мое несчастье началось съ той минуты, какъ я потеряла твоего отца. Онъ обожалъ меня, и единственные годы, которые стоитъ вспоминать, это т, которые я провела съ нимъ, Я часто упрекала себя, что не сумла полне насладиться ими, такъ какъ не знала имъ цны, и поняла утраченное блаженство, только когда очутилась здсь, вдовой, лишенной любви, оторванной отъ всего свта… Ахъ, какой ледяной холодъ встртилъ меня въ этомъ дом! Я дрожала отъ мрака и могильной сырости и задыхалась здсь, благодаря своей глупой трусости, не смя даже открыть окно, чтобы подышать свжимъ воздухомъ…

Госпожа Дюпаркъ стояла неподвижно посреди комнаты и не ршалась прервать исповдь дочери. Это послднее горестное признаніе, однако, заставило ее выразить протестъ.

— Дочь моя, я не могу запретить теб говорить, но, по-моему, гораздо лучше позвать отца еодосія, если ты чувствуешь потребность облегчить себ душу покаяніемъ… Если ты не ршила принадлежать всецло Богу, зачмъ же ты искала пріюта въ моемъ дом? Ты знала, что здсь ты найдешь одного лишь Бога.

— Я исповдывалась и не отойду въ вчность, не исполнивъ своего долга по отношенію къ Богу, — продолжала умирающая, — потому что я принадлежу Ему всецло… Я такъ страдала, потерявъ своего мужа, что никогда не раскаивалась въ томъ, что искала здсь пріюта. Куда бы я пошла… я была такъ предана религіи, что во мн не могло зародиться желаніе искать счастья въ другомъ мст. Я жила такъ, какъ должна была жить… Но я вижу страданія своей дочери, которая еще свободна, у которой живъ мужъ, любящій ее до обожанія, и я не хочу, чтобы она повторила мою горькую судьбу и погребла бы себя заживо въ этомъ мрачномъ убжищ, гд я переживала свою медленную агонію. Ты слышишь меня, ты слышишь меня, моя дочь?

Она протянула свои блдныя, исхудалыя руки съ трогательною нжностью, и Женевьева, бросившись передъ нею на колни, была до того потрясена этимъ внезапнымъ проблескомъ любви на порог смерти, что не могла удержать рыданій.

— Мама, мама, — бормотала она сквозь слезы, — не мучь себя ради меня. Ты надрываешь мою душу заботами обо мн, когда мы вс здсь желаемъ одного — облегчить твои страданія и скрасить хоть немного твою жизнь, чтобы заставить тебя позабыть о своемъ гор.

Но госпожа Бертеро была охвачена все возрастающимъ волненіемъ. Она взяла голову Женевьевы въ свои дрожащія руки и заглянула ей глубоко въ глаза.

— Нтъ, нтъ, слушай меня… для меня не можетъ быть большей радости, передъ кончиной, какъ увренность въ томъ, что ты уйдешь отсюда и не будешь подобно мн влачить здсь жалкое существованіе заживо погребенной. Не откажи мн въ этомъ успокоеніи, не дай мн умереть безъ ршительнаго общанія. Слушай, я буду повторять свою просьбу до тхъ поръ, пока послднія силы не покинутъ меня. Спасайся отъ этого дома лжи, вернись къ покинутому очагу, къ любящему мужу. Верни ему дтей, и любите другъ друга всмъ существомъ своимъ. Въ этой любви жизнь, истина и счастье… Прошу тебя, дочь моя, общай мн, поклянись, что ты повинуешься моему желанію…

Когда Женевьева, потрясенная этой сценой, не могла ей отвтить, такъ какъ рыданія душили ее, больная обратилась къ Луиз, которая, тоже взволнованная до глубины души, опустилась на колни рядомъ съ матерью, по другую сторону кушетки.

— Помоги мн, моя дорогая внучка; я знаю твои убжденія; я видла, какъ ты вс силы употребляешь на то, чтобы вернуть свою мать въ домъ своего отца. Ты — маленькая фея и очень разумная особа, которая много помогала тому, чтобы между нами сохранился хоть призракъ мира… Слушай, твоя мать должна общать мн,- не такъ ли? Скажи ей, чтобы она доставила мн великую радость и согласилась вновь сдлаться счастливой!

Луиза схватила руки больной и, покрывая ихъ горячими поцлуями, шептала:

— Бабушка, дорогая бабушка! Какъ ты добра, и какъ я тебя люблю! Мама запомнитъ твое послднее желаніе; она провритъ свое сердце и поступитъ такъ, какъ оно ей подскажетъ.

Госпожа Дюпаркъ все время стояла, какъ статуя, не проронивъ ни слова, только глаза ея сверкали гнвомъ на застывшемъ лиц. И гнвъ этотъ все возрасталъ по мр того, какъ она сдерживала себя, чтобы не оскорбить умирающую. Наконецъ она заворчала глухимъ голосомъ:

— Да замолчите же вы наконецъ! Вы вс — несчастныя еретички, оскорбляющія Бога, и обречены на пламя ада… Молчите, — я не хочу слышать больше ни единаго слова! Разв я здсь — не старшая, не хозяйка? Ты, дочь моя, обезумла отъ болзни и не знаешь, что говоришь; ты, внучка, бснуешься потому, что въ тебя вселился сатана, и ты до сихъ поръ не могла изгнать его, несмотря на покаяніе и молитву; а ты, моя правнучка, тоже готова идти на погибель, но я надюсь еще расправиться съ тобою, какъ слдуетъ, когда у меня руки будутъ развязаны… Молчите, мои дти, обязанныя мн своимъ существованіемъ! Я приказываю, и вы сотворите смертный грхъ, если не послушаетесь меня.