Каролина

Так-то… Сегодня в одной из шахт случился обвал. Бригаду работавших там заключённых удалось вернуть на поверхность. Одному повезло: отделался выбитым плечом и парой царапин. Он даже помогал мне накладывать шины товарищам, промывать раны и делать перевязки, успевая – между слоями марли – сыпать комплиментами «никогда ещё в Нуррингоре не было такой красивой» целительнице.

Следуя наказам Куары, я не спрашивала имён и старалась не запоминать лица. Но как забыть глаза того, с пробитым лёгким? Их блеск, когда он, кашляя и захлёбываясь кровью, неразборчиво хрипел мне историю своей жизни? И мутную поволоку перед тем, как я закрыла их навсегда.

Ещё двоих сразу погрузили в телегу. Бесшумный, похожий на тень вестник повёз их в сторону пещер. Сытый меж – люди спокойно спят. Меня подташнивало. Ещё и рыбная косточка между зубами коменданта некстати вспомнилась. Закончив с ранеными, я отошла подальше за деревья и опустилась на колени; спазмированный желудок благодарно вытолкал не успевший перевариться завтрак.

Куара рассказывал, что в прошлой жизни я долгое время работала в госпитале. «Знаний и навыков тебе хватит, – говорил он… уверенно говорил, а смотрел с тоской. – Руки сами всё сделают – руки у тебя сильные, Каролина. И воля сильная. А душа твоя прозрачная, словно марево на рассвете. Ты запри её на три замка и возведи вокруг собственные тюремные стены.»

Прислонившись к стволу, я прикрыла глаза. За моей спиной продолжалась работа, будто ничего и не случилось. Увидев раз, теперь я без труда могла соединить звуки с образами. Скрипела лебёдка, опуская новых рабочих в шахты. Скрежетали цепи кандалов. Стучали кирки и молотки – приглушённо, как утробное урчание гигантского чудовища.

И на все эти звуки тяжёлыми пластами наслаивалась тишина, которую издавал Разлом. Я не подходила близко к краю, но холод, что сочится из его глубин – первозданный, злой холод – отныне и навсегда поселился у меня между рёбрами. Бежать… бежать отсюда.

Но обратно я брела медленно. Закрывшиеся за мной ворота отсекли крадущиеся по следу сумерки. Дни на опушке Чёрного леса были короткими даже для начала весны. Обычно свет прогоняет тьму, но здесь он давно признал поражение и в страхе отступил.

Хоть бы Клэрис догадалась заранее растопить камин в моей спальне! Больше своего утраченного прошлого сейчас я мечтала вспомнить тепло и оранжевый цвет. Но сперва нужно было навестить вчерашнего раненого.

Очередной дежурный пёс – я уже перестала различать их лица в обрамлении высоких воротников форменных мундиров – повёл меня мимо массивных дверей с окошками-решётками. До ямы мы не дошли, остановились перед одной из камер. Лязгнул засов, пёс провернул в замке ключ. Напоследок он переворошил содержимое моей сумки, отобрал ножницы, пинцет и слишком длинный бинт, а после сунул мне в руку свечной огарок и жестом пригласил внутрь. Дверь за мной шумно захлопнулась, взметнув волосы на затылке.

Это была тесная камера на четверых – одна из привилегированных, как я поняла из рассказов. Имелся даже небольшой квадратный стол со стульями. У каждой стены стояло по койке с худым тюфяком на провисшей железной сетке. В центре на небольшом каменном очаге тлели угли – нет, они не согревали, только не давали замёрзнуть насмерть. Как и крошечное отверстие в стене под потолком почти не пропускало свет. Если бы не факелы в коридоре и свеча, я оказалась бы в кромешной тьме, а так смогла даже различить силуэты.

– Бах! – послышалось от одной из теней. – Сегодня не обычный выходной, а праздничный? Неужели комендант в приливе добродушия выделил каждой камере по шлюхе?

Тень оторвалась от своего лежака и ступила в круг света, обратившись невысоким сутуловатым мужчиной. Склонив голову набок, он с хитрым прищуром оглядел меня с ног до головы.

– Оставь девушку, Ящерица, – послышался приятный тихий голос из неосвещённого угла.

– Да ведь я и пальцем её не тронул! Понял уже, что не шлюха. Простите… кхм, добрая госпожа. – Мужчина одёрнул ворот тюремной робы и шутливо поклонился.

Не шлюха, пока слухи о выделенной для меня комнате и соседстве с грандом Айвором не опровергли это утверждение. Мой сжатый кулак, готовый колотить в закрывшуюся дверь или же, если понадобится, ломать чью-то челюсть, невольно расслабился.

– Меня зовут Каролина, – произнесла я как можно ровнее. – Я целительница.

Тот, кого назвали Ящерицей, присвистнул.

– Выходит, Охотнику вовсе не пригрезились чьи-то нежные руки. А мы не верили. Эй, Охотник! К тебе пришли, видать.

На другой неосвещённой койке обозначился силуэт. В маленькой камере – всего четыре шага, чтобы подойти, а свет от дрожащего фитилька добрался ещё раньше.

Он был моложе, чем показалось мне вчера. Седые волоски проникли в его густые тёмные пряди не то обманом, не то лестью, как и тонкие линии морщин в уголках глаз и на переносице.

– Мне нужно проверить шов и сменить повязку, – сообщила я всё тем же ровным голосом.

Охотник послушно повернулся ко мне спиной и через голову стянул верх робы. Ящерица вызвался помогать: со свечой в вытянутой руке он навис над нами подобно гнутому фигурному канделябру из залов королевского дворца.

Рана заживала хорошо: не покраснела, не загноилась. Через несколько дней можно будет вытащить нитки, ну а сейчас… Я глянула на дверь. Похоже, приставленный ко мне пёс отправился по своим делам и забыл обо мне.

– Благодарю тебя, целительница. – Повращав плечом под свежей повязкой, человек вокруг раны улыбнулся мне. Так вот, отчего появились морщинки вокруг его глаз – он улыбался умело и даже как-то заразительно. Мой уголок губ непроизвольно дёрнулся в ответ.

Я снова посмотрела на дверь, но снаружи было тихо.

– А почему ты Охотник? – поинтересовалась я из вежливости.

– Удалось однажды поймать парочку крыс, – он подмигнул. – Так повелось, что имена остались дожидаться нас за стенами, а здесь легче приживаются прозвища. Встретил тебя Ящерица. Уж больно юркий он, в любую щель пролезет.

Ящерица снова манерно раскланялся. Он отошёл к очагу в центре камеры и оставил рядом свечу, чтобы всем досталось одинаково света.

– Там в углу, – продолжал Охотник, одеваясь, – Кости.

Я кивнула болезненно худому, угловатому парню немногим старше двадцати с одинаково торчащими локтями и ржаво-рыжими волосами.

– А самого тут воспитанного и красивого, – встрял в церемонию представления Ящерица, – мы зовём Твоё Величество.

– Можно просто Колтон, – отозвался мужчина с приятным голосом. – Или Гленн. Я своё имя с собой пронёс, хоть и не пользуюсь.

Верно, красивый, насколько позволял разглядеть тусклый полумрак. Низкие потолки не нарушили его осанку, а скудная еда и тяжёлая работа не разъели точёные линии скул, как солёные волны разъедают остроту скалистых выступов. Вместо робы ему бы носить расшитый камзол и рубашку с белыми манжетами. Как Рико Сонтьери. Я вздрогнула.

– Вас смутило моё рокнурское имя? – Колтон неверно истолковал реакцию.

– Меня ведь не смущает мидфордская фамилия вашего коменданта. А ваших соседей, похоже, устраивает ваша. – Я пожала плечами. – Правда, я не думала, что… хм.