Каролина

Усевшись, комендант уставился на меня. Его пухлые губы скривила придирчивая ухмылка. После он пожевал щёку, цокнул языком – выудил между перьями рыбную косточку и принялся ковыряться ей в зубах. Скоро между первым и вторым резцом был обнаружен и съеден кусочек чего-то коричневого.

– Итак, ваши обязанности, – провозгласил господин Диддерио. Отлавливая, точно беглых преступников, в закоулках рта притаившиеся фрагменты завтрака, он успел сопоставить представление обо мне с моим обликом и сделать выводы. Теперь он торопился поскорее от меня избавиться. – Выслушивать жалобы на недомогание от служащих и заключённых. По надобности и возможности лечить их. За, кхм, сорок райнов в неделю. Вопросы есть?

– Есть.

Комендант привстал было на целый дюйм, но пришлось задержаться.

– Слушаю, – он нетерпеливо застучал косточкой по столешнице.

– В объявлении о найме, на которое я откликнулась, новому целителю было обещано восемнадцать райнов в неделю, – начала я неторопливо. – Это первое. Второе, где я могу найти лазарет? И последнее, пока, мне бы хотелось осмотреть всех женщин, которые сейчас пребывают в Нуррингоре.

Поплывший контур лица коменданта будто бы подтянулся и затвердел.

– Как много вопросов, может, мне стоит их записать? – хмыкнул он.

– Думаю, вам не составит труда их запомнить, господин комендант, – ответила я со всей вежливостью и смирением, на которые была способна.

– В таком случае… – он ещё раз осмотрел меня своими водянистыми глазами. – Не припомню, какое жалованье я собирался выделить для вашего места, но нынче утром мне поступило новое распоряжение. Хотите меньше или больше, договаривайтесь с грандом Айвором. – На слове «договаривайтесь» он мерзенько улыбнулся. – О чём вы дальше спрашивали? Ах да, лазарет. Нет у нас такого и не было никогда.

– Как это, нет? Но ведь раненые, больные?

– У каждого койка есть, вот пусть и лежит на ней.

– А если эпидемия случится? Заражённых нужно будет изолировать…

– В пещере с межами их изолируют, чтоб на здоровых не перекинулось.

Господин Диддерио терял терпение. И я ошиблась, так поспешно составив суждение о его голосе. В женственной елейности то и дело проскакивали стальные нотки.

– Предположим, – я примирительно кивнула. – Помещения под лазарет у вас пока не предусмотрено. Но с моей последней просьбой затруднений возникнуть не должно. Когда я смогу осмотреть…

– Никогда! – И рявкнуть господин Диддерио тоже вполне мог. Да так, что от его выдоха взметнулось несколько листов. Раскидав их, комендант нашёл и бросил мне в руки тетрадь в кожаном переплёте. – Вот перечень всех, кто добровольно трудится у нас и получает жалование. Кроме псов, то есть, стражников, есть служанки, прачки, кухарки, швеи… А вот, – к первой тетради прилетела вторая, толще и потрёпаннее, – реестр заключённых. У меня тут двести тридцать шесть человек, новая целительница, почти сотня из них – женщины…

– Замечательно, за три дня управлюсь.

– … И каждое имя здесь – меж их всех забери! – мне нужно обеспечить местом, работой, едой. И за порядком следить, и недовольства пресекать. Я этим занимаюсь в этой проклятой норе, я! Пока кто-то… А вы мне решили ещё дел подкинуть, чтобы я вообще головы поднять не мог?

Он отбросил косточку и хлопнул ладонью по столу.

– Для вас никакой дополнительной суеты, – произнесла я как можно спокойнее.

– Вы просто не представляете, ах, Каролина… вас ведь так зовут? – вспышка гнева погасла, и комендант вяло отмахнулся от меня. – Вы не представляете, сколько забот и хлопот сулит мне ваша прихоть.

– Это не прихоть. Всё же мне важно…

– Нет.

Господин Диддерио вновь посуровел. Его губы и брови вытянулись параллельно друг другу ровными линиями. Я поняла, что его «нет» окончательное.

– Я вас услышала, господин комендант. – Когда я встала, его узкие плечи расслабленно опустились. – Могу ли я навестить раненого, которому оказывала помощь ночью?

Решив похвастаться знанием манер высшего общества, он также поднялся.

– Безусловно. Там дежурный пёс за дверью, он проведёт.

Однако случилось не так, как задумывалось. Видно, господин Диддерио, дабы притушить мою излишнюю инициативность, попросил Богов загрузить меня работой.

На кухне перевернулся чан с обеденной похлёбкой для заключённых. Не кипящей, к счастью, но горячей. Ошпаренные ноги, ожоги до локтей… временная глухота после криков повара о том, что сегодня двести человек останутся без обеда, так как лишней еды комендантом предусмотрено не было. Так он назвал воду, несколько тусклых морковок и горстей чечевицы – быстро остывающую серую жижу как раз собирали с пола, когда я вошла.

После меня вызвали к шахтам.

Когда появился Разлом, в его тёмных недрах нашлись не только чудовища, но и пища для них. Межи кормились кровью людей – и кровью земли. На глубине, в щелях твёрдых пород, смолянистая чёрная масса застыла в ожидании кирок и молотков. Нуррингорские заключённые, что покрепче и повыносливее, обвязавшись прочными канатами, спускались в шахты Разлома. Они отбивали куски породы, из которых уже на поверхности – в пекарне – добывали кровь земли.

Об этом я узнала по дороге.

– Сытый меж – люди спокойно спят, – объяснил извозчик, подобравший меня у ворот. – Только я слыхал, что многим легче бы своей кровью межа накормить, чем в шахты спускаться. Да вот… кто ж сам решать может?

– А почему «пекарня»? – спросила я.

Мы ехали по узкой дороге вглубь леса. Путь был недлинный – один из отростков большого Разлома тянулся почти к самым стенам тюрьмы. Скоро между окутанными тишиной мёртвыми деревьями стал просачиваться шум: стук, скрип, отрывистые глухие приказы.

– Так ведь печи там огромные, – извозчик махнул головой в сторону башен, что остались позади. – Из восточной башни иногда такой вонючий дымище валит… Я ж раньше там в пристройке и жил, а как про яды рассказали, в деревню соседнюю переселился.

– Какие яды?

Он пожал плечами.

– Да кто его разберет. Может, пугают для острого словца. Но лет десять назад слушок пошёл, дескать, в пекарне рабочие мрут. И трупов оттуда выносят больше, чем казнить могут. Тоже на корм идут, само собой… Говорят, когда руду плавят, чтоб кровь из неё потекла, испарения ядовитые выделяются. Так-то.